рассудительный Горан, обиженный, но отходчивый Ныч, даже отголосок прежней бравады Змея был в этих родных глазах.

— Нет, — сказал он просто. — Никогда не хотел. Ни разу за все три года, что бы ни диктовал контракт или чужая воля. А ты?

— Тоже нет, — на глаза Анастасии навернулись слёзы, которые она категорически не собиралась показывать, но и сдержать уже не смогла. — Никогда не хотела. Просто слишком долго боялась сказать это вслух, потому что тогда пришлось бы признать, что я всё это время оставалась не из-за контракта. Я действительно хотела быть с тобой, и боялась.

Между ними будто что-то щёлкнуло. Брошь, давно снятая и лежавшая на столе рядом, вспыхнула неярким, но безошибочно узнаваемым светом, а где-то в глубине дома, судя по внезапному потрескиванию воздуха вокруг, откликнулась печать брачного договора, спрятанного в нижнем ящике стола.

— Кажется, — прошептала Анастасия, глядя на разгорающийся от броши свет, — мы только что выполнили условие Книги Судеб.

— Печать не разорвалась, — заметил Горан, наблюдая за свечением с изумлением человека, впервые видящего чудо, в которое давно перестал верить. — Она становится сильнее.

— Потому что теперь она держится не на долге и не на заклинании, — Анастасия поднялась со стула, делая шаг к мужу, — а на том, что мы оба выбрали.

Глаза мужа вспыхивали, то жёлтым, то зелёным, то карим, так хаотично, так быстро, будто он дико волновался.

В конце концов Горан взял себя в руки и тоже поднялся, и расстояние между мужем и женой стремительно сократилось. Он коснулся её щеки ладонью, а она подалась навстречу этому прикосновению без малейших сомнений.

— Три года, — прошептал он, касаясь её губ своими. — Три года я ждал, что ты скажешь это.

— Прости, что заставила ждать так долго, — так же тихо ответила Анастасия.

— Не извиняйся, — он сократил последнее расстояние между ними, и поцелуй, которым они обменялись, оказался коротким, но настолько исполненным трёх лет невысказанного, что у обоих на мгновение перехватило дыхание. — Просто больше не молчи. Обещаешь?

— Обещаю, — она улыбнулась, — если ты обещаешь то же самое.

Он снова коснулся её губ, на этот раз без спешки, без страха, что кто-то из них передумает или отстранится.

Анастасия провела пальцами по его груди, ощущая, как под кожей бьётся сердце. Не одно, а три ритма, сливающихся в единый, сбивчивый поток.

— Три года я боялась прикоснуться к тебе вот так. — прошептала она, не глядя ему в глаза,

— А теперь? — его голос дрогнул.

Анастасия подняла голову и увидела в глазах мужа не три цвета, а один, живой и глубокий. Карий тёплый свет Горана, тревожная жёлтая искра Ныча, и зелёный обжигающий огонь Змея, сплетённые в нечто, что невозможно было разъединить.

— Я хочу, чтобы ты был со мной, как с женщиной, которая выбрала тебя, — она задержала дыхание, — всеми своими тремя головами, всей чешуёй и всей нежностью.

Муж молчал, и в этой тишине Анастасия слышала, как стучит её кровь в висках. А потом он неожиданно резко притянул её к себе.

— Ты не представляешь, — прошептал он ей в шею, и его голос звучал иначе, ниже, как рычание зверя, — сколько ночей я стоял вот так. Смотрел на тебя и не смел прикоснуться. Боялся, что ты проснёшься и увидишь во мне не мужа, а чудовище. Боялся, что ты снова спрячешься за работой.

— Разве я пряталась? — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы находят тонкую лямку лифчика и задерживаются на ней, не решаясь потянуть.

— Всё это время, — он отстранился, чтобы видеть её глаза, — Ты прятала меня в нижнем ящике стола. А себя, за делами. Ты и на меня смотрела так, будто я очередное дело, которое нужно закрыть до конца рабочего дня.

— Прости, — вырвалось у неё хрипло.

— Не надо, — он коснулся её губ кончиками пальцев. — Просто больше не прячься от меня. Он потянул за лямку медленно, почти церемониально и смотрел на неё в этот момент так, будто она была единственным огнём в целом мире.

— Ты невероятно красивая, — он поцеловал её, и этот поцелуй не был нежным в привычном смысле, а вышел жадным, глубоким, даже отчаянным. Его руки большие и тёплые, легли на её бёдра

Анастасия запустила пальцы в его рыжие жёсткие волосы и потянула его ближе, впуская глубже, позволяя его дыханию смешаться с её собственным.

— Го-о-ран, — выдохнула она имя одного из содуш своего мужа, но в нём звучали все трое, и она знала, что каждый слышит.

— Я здесь, — ответил он. Его голос прозвучал сразу с трёх сторон. Нежный карий шёпот в правое ухо. Зелёная усмешка у виска. Жёлтая ласка у шеи. — И я больше никуда не уйду.

Он подхватил её на руки, и она обвила его ногами, чувствуя, как его сила подхватывает её, несёт к кровати, опускает на прохладные простыни. Он навис над ней, и в полумраке его глаза светились тремя огнями. Только для неё.

— Знаешь, — прошептала она, касаясь пальцами его скулы, — я ведь так и не спросила тебя. Когда ты понял, что любишь меня?

Он усмехнулся зелёными глазами с ворохом золотых искр, и это была усмешка Змея, лёгкая, почти дерзкая.

— В тот день, когда ты впервые назвала меня «мужем», не запинаясь, не по обязанности, а просто так. Ты сказала «мой муж», и я понял, что пропал окончательно. Если даже, ты это не поняла.

— Ты тогда пришёл в офис без звонка и с ужином. Сказал мне, что я слишком много работаю, и что ты принёс мне еду.

— Это был Ныч, — признался он, и его голос на мгновение стал сонным. — Он умеет приходить в нужный момент. Даже когда спит, он чувствует, что тебе плохо.

Он склонился к её губам. Анастасия чувствовала, как его тело прижимается к её телу. Она выдохнула, прикусывая губу, чтобы не закричать, но он убрал её палец с губ и поцеловал их сам, шепча: «Не молчи. Я хочу слышать тебя».

И она застонала робко, но свободно, позволяя стону вырваться из самой глубины, где три года томились в клетке несказанные слова и не прожитые ночи.

Каждый толчок — это «я здесь», каждый