Феликс дёрнул щекой.

— Я приехал по собственной воле…

Дар показал ровно то, что я и ожидал: искренность на нуле, а вот решимость держать маску до последнего — под потолок.

— Конечно, — согласился я, и в голосе не было ни насмешки, ни снисхождения, потому что насмехаться над пятнадцатилетним парнем, которого отец отправил через полстраны с поручением, было бы мелко, а снисходить к человеку, который долгие годы вкалывал без выходных, пока прежний Артём гулял, было бы несправедливо. — Рад тебя видеть, Феликс.

Он посмотрел на меня, пытаясь понять, издеваюсь я или нет, и по показателям Дара было видно, что ответа он так и не нашёл.

Алиса шагнула вперёд, и пространство вокруг неё мгновенно перестроилось: Феликс отступил на полшага, даже не заметив этого, а Гнедич, который как раз набирал воздух для очередной любезности, выдохнул его впустую.

— Артём, — произнесла она тёплым, мягким голосом. — Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо, Алиса. А ты всё такая же.

Я не стал уточнять, что именно имел в виду, и по тому, как на долю секунды замерла её улыбка, понял, что уточнять и не требовалось: Алиса сама перебрала все варианты, от «красивая» до «расчётливая суууу… то есть не очень хорошая женщина».

Зелёные глаза чуть сузились, улыбка вернулась на место, а взгляд скользнул к Серафиме с тем фальшивым теплом, которое красивые женщины направляют на других красивых женщин, когда хотят дать понять, что заметили и оценили их, но ни капли не впечатлились.

— А нас не представят?

— Серафима Озёрова, — сказал я. — Моя спутница.

— Озёрова, — повторила Алиса, слегка наклонив голову. — Древний род, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — коротко ответила Сима.

— А мы, кажется, виделись однажды, — продолжила Алиса тем же мягким, обволакивающим тоном. — На балу у Орловых, лет пять назад? Ты была совсем юной. Помню, все обсуждали твои… — пауза, идеально отмерянная, — … необычные черты. Тебе они очень к лицу.

И вот это был удар. Мягкий, обшитый бархатом, с улыбкой и комплиментом, но удар: «необычные черты» вместо «уши», напоминание о том, что Серафиму обсуждали, что она была объектом чужого любопытства, и всё это подано как невинная светская любезность, к которой невозможно придраться, потому что формально Алиса сказала только приятное.

Температура вокруг Серафимы упала на пару градусов, и я увидел, как на её запястьях проступил тонкий слой инея.

— Благодарю, — процедила Серафима. — А ты, должно быть, та самая Алиса Волкова? Артём о тебе рассказывал…

Она замолчала, и пауза, которую она выдержала, была не такой точной, как у Алисы, не такой отрепетированной, но по-своему эффективной, потому что заставляла собеседника гадать, что именно рассказывал, и ни один из вариантов не был приятным.

Алиса улыбнулась.

— Надеюсь, только хорошее.

— О, он был очень… — Серафима подбирала слово, и я видел, что она вот-вот скажет что-то такое, после чего вечер закончится раньше, чем начнётся.

Я взял её за руку. Спокойно, естественно, переплёл свои пальцы с её пальцами и чуть сжал. Серафима замерла на полуслове. Пальцы были ледяными, в буквальном смысле, но через секунду чуть потеплели, и она крепко сжала мою ладонь в ответ.

— Я был исключительно честен, — закончил я за неё и улыбнулся Алисе. — Как и во всём остальном. Дурная привычка, никак не избавлюсь.

Алиса посмотрела на наши сцепленные пальцы. Всего секунду, может меньше, но достаточно, чтобы Дар зафиксировал короткий провал по контролю эмоций, после которого она мгновенно взяла себя в руки.

— Честность в наше время — редкость, — сказала она ровно. — Впрочем, ты всегда умел удивлять.

И по тому, как она это произнесла, было ясно, что «удивлять» в её устах не было комплиментом. Походу меня только что подкололи за произошедшее на церемонии.

— Братан! Я понял! — голос Сизого ворвался в разговор с грацией кирпича, влетевшего в витрину антикварной лавки. Химера, до этого момента мирно изучавший что-то на мостовой, вдруг поднял голову, уставился на Алису жёлтыми глазами с вертикальными зрачками и ткнул в её сторону когтистым пальцем. — Да это же та самая, которая с тобой помолвку расторгла!

Тишина, наступившая после этих слов, была такой густой, что в ней можно было утопить лошадь.

Феликс побледнел. Алиса моргнула, и это было, пожалуй, самое сильное проявление эмоций, которое я видел на её лице за весь разговор. Серафима рядом со мной издала звук, который при большом желании можно было интерпретировать как подавленный смешок.

— Сизый… — начал я.

— Чё? Я чё-то не то сказал? — химера непонимающе завертел головой. — Ну а чё такого-то? Ты сам рассказывал, помнишь? Про церемонию, про кольцо! Это ж она, нет? Зелёные глаза, тёмные волосы, всё сходится! Ты ещё говорил, что она…

— Сизый.

— А, понял, понял. — Он поднял обе ладони в примирительном жесте. — Молчу. Тема закрыта. Хотя, братан, если честно, ситуация немного неловкая, потому что она теперь с твоим братом, а ты с морози… — он покосился на Серафиму, осёкся и мгновенно сменил курс с инстинктом существа, привыкшего маневрировать между гневом Серафимы и собственным языком, — … с прекрасной госпожой Озёровой, и все стоят тут, и никто не знает, что сказать, и, кстати, братан, а кабан уже готов? Потому что я с утра не ел, ну если не считать тех булок, а булки не считаются, и вообще я, пожалуй, пойду проверю, как там дела с ужином, а вы тут сами разберитесь, ладно?

И не дожидаясь ответа, Сизый развернулся и потрусил к входу в резиденцию, на ходу бормоча что-то о том, что братан опять влип в бабские дела, а ему, боевому товарищу, даже кабана спокойно пожрать не дадут.

Я проводил его взглядом и мысленно пообещал себе, что когда-нибудь напишу книгу о том, как голубь-химера с нулевым чувством такта умудряется разряжать ситуации, в которых опытные дипломаты сломали бы себе шею.

— Какой у тебя… колоритный спутник, — заметила Алиса, провожая химеру взглядом, в котором читалось искреннее желание превратить мою химеру в чучело.

— Это Сизый, — пояснил я. — С манерами у него, конечно, беда, но зато он честный до неприличия и в бою стоит троих. А что языком мелет без остановки — ну так идеальных людей не бывает. Химер, впрочем, тоже.

Феликс, судя по