— Мира, — представил Громобой. — Союз Свободных Стай. Мира, это Кондрат Туров, о котором тебе рассказывали.

Мира чуть наклонила голову, разглядывая Кондрата янтарными глазами с вертикальными зрачками, и хвост за её спиной, длинный, гибкий, обвитый вокруг голени, чуть качнулся из стороны в сторону. Кондрат знал этот взгляд: так смотрят, когда оценивают, стоит ли человек потраченного времени, и решение ещё не принято.

— Рассказывали, — подтвердила она. — И не скажу, что я довольно выбором напарника.

— Аналогично, — сказал Кондрат и позволил себе короткую невесёлую усмешку. — Что от меня нужно?

— Мира всё объяснит, — ответил Громобой, поднимаясь. Кресло скрипнуло с облегчением. — У вас будет время. Но перед тем, как вы приметесь за дело, нам нужно посетить одно мероприятие.

Он подошёл к двери и обернулся. Большая, тяжёлая фигура в дверном проёме, бурые линии печати на лице, светлые неподвижные глаза.

— Сегодня вечером у коменданта приём, и я хочу увидеть молодого Морна своими глазами…

* * *

Карета тряслась на ухабах, и Феликс Морн с каждым толчком ненавидел Сечь чуть сильнее, хотя они ещё даже не доехали.

Дорога была отвратительной. Последние тридцать километров представляли собой то, что оптимист назвал бы «трактом», а реалист — направлением, по которому однажды проехала телега и с тех пор больше никто не удосужился поправить колею. Карету швыряло из стороны в сторону с монотонной жестокостью, от которой у кучера, судя по доносившимся сверху проклятиям, давно закончились приличные слова, а у Феликса закончилось терпение примерно в тот момент, когда они миновали последний нормальный город и впереди осталась только пыль, камни и перспектива провести вечер в дыре на краю света, куда отец отправил его с поручением, от которого хотелось кому-нибудь врезать.

Письмо лежало во внутреннем кармане камзола, и Феликс чувствовал его сквозь ткань, как чувствуют занозу — постоянно, раздражающе, с острым желанием выдернуть и выбросить.

Феликс. Мне известно обо всём.

Четыре слова, от которых похолодело внутри, когда он прочитал их впервые, а потом стало жарко, потому что за холодом пришла злость, а за злостью — понимание того, что отец наблюдал за ним всё это время, все четыре месяца, пока Феликс выстраивал схему с баронствами, нанимал людей, планировал каждый ход, гордился каждой удачной диверсией, и при этом искренне считал, что действует незаметно.

А оказывается, что всё это время его отец просто молча наблюдал и ждал, пока его младший сын наиграется.

Феликс выругался про себя. Злиться на отца было бессмысленно, он это знал по опыту, потому что злость на Родиона Морна разбивалась о его равнодушие, как волна о гранитную стену, и единственное, чего добивался злящийся, — это чувства собственной глупости.

Но хуже всего оказалось то, что последовало за разносом. Отец вызвал его в кабинет, усадил напротив и спокойно, по-деловому объяснил, что отправляет его в Сечь с предложением о союзе. Страховая система, которую Артём запустил для ходоков, по мнению Родиона, имела потенциал, выходящий далеко за пределы захолустного города на краю Мёртвых земель, и отец хотел, чтобы Феликс предложил брату ресурсы рода для масштабирования: торговые каналы, связи, выход на имперские рынки, всё то, чего у Артёма не было и без чего его бизнес задохнулся бы в стенах Сечи.

Щедро, разумно и… унизительно настолько, что Феликс, выйдя из кабинета, просидел у себя десять минут, глядя в стену, потому что единственной альтернативой было вернуться к отцу и сказать всё, что думает. Только вот спорить с Родионом Морном об уже принятом решении было занятием настолько же бессмысленным, насколько и вредным для здоровья.

Четыре месяца! Четыре месяца он работал. Не спал ночами, выстраивал схемы, подкупал нужных людей, просчитывал каждый ход на три шага вперёд. Белозёрский, разбойники на трактах, чиновники с поддельными «нарушениями» — вся конструкция была выстроена так, чтобы баронства Артёма задыхались медленно, методично и без единого следа, который можно было бы привязать к Феликсу. Красивая работа, достойная сына Великого Дома.

А отец одним письмом превратил всё это в детскую шалость, за которую взрослый человек даже не стал ругать, а просто отмахнулся и дал «настоящее задание».

Карету тряхнуло особенно сильно, и Феликса бросило вбок. Тёплая ладонь легла ему на бедро, придержав, и Алиса сказала:

— Осторожнее.

Она сидела рядом, близко, потому что карета была рассчитана на двоих, но стены у неё были толстые, а сиденья узкие, и Алиса с самого начала пути устроилась так, что её плечо касалось его плеча, а колено — его колена, и каждый раз, когда карету подбрасывало, соприкосновение становилось чуть плотнее и чуть дольше, чем требовала простая физика.

Ладонь осталась на бедре ещё секунду. Потом Алиса убрала руку, но медленно, проведя кончиками пальцев по ткани так, что Феликс почувствовал это прикосновение не только бедром, но и где-то значительно выше, в районе солнечного сплетения, где приятный жар и раздражающая невозможность сосредоточиться на чём-либо, кроме её пальцев, смешивались в коктейль, от которого мысли путались, а злость отступала на задний план, уступая место чему-то более первобытному.

— Я в порядке, — недовольно выдохнул он.

Алиса чуть повернулась к нему, и в тесноте кареты это движение получилось таким, что вырез платья оказался прямо в поле зрения Феликса, и он с кристальной ясностью понял, что она знала, что он посмотрит, знала, как именно посмотрит, и расположилась так не случайно, а с той отточенной грацией, которую вбивали в благородных девиц с пелёнок и которой Алиса владела лучше, чем иные мечники владели клинком.

— Расскажи мне ещё раз, — попросила она, и голос её был мягким, тёплым, с той интонацией, которая говорила: мне интересно не потому, что я должна слушать, а потому что мне интересен ты. — Что именно отец написал про эти… как их там? Страховки?

Феликс заставил себя отвести взгляд от выреза и посмотреть ей в глаза, но это было ненамного легче, потому что зелёные глаза Алисы Волковой обладали тем же свойством, что и остальные части её тела: заставляли забывать, о чём ты думал секунду назад.

— Масштабирование, — хрипло произнёс он. — Отец считает, что страховая система, которую Артём придумал для ходоков, может работать шире. Караваны, ремесленники, торговцы. Вся Империя, если довести до ума. И он хочет, чтобы я приехал к брату и предложил помощь рода.

Он помолчал.

— Помощь, Алиса. Мне — ему. Человеку, которого я четыре месяца пытался задушить.