— Нормально, — ответила я, вставая.

Зверь угрожающе качнулся к мужчине и сказал:

— Давай без глупостей. Мы возьмем, что нужно, и уйдем.

— Я знаю, что вы меня угандошите, — упавшим голосом ответил лысый, — сделайте это сейчас и берите, что хотите. Все равно мне все осточертело.

Руслан недоуменно повернулся к нему:

— Ты че несешь? Я же сказал: мы не убийцы! Нам нужны лишь провизия и оружие.

Мужчина поднял на него взгляд, в котором, как мне показалось, промелькнули одновременно разочарование и надежда.

— Вы мне тут очки не втирайте! — хищно улыбнулся мужчина, обнажив желтые редкие зубы. — Знаю я таких фраеров: сначала на уши присядете, потом — на нах! — в спину заточку.

— Хотели бы убить, сделали бы это без прелюдий, — открыто ответил Руслан.

— Твоя правда, — согласился лысый и, чуть поколебавшись, добавил: — С оружием помогу, но вот с едой тут туго. Так что, братка, не обессудь.

В голосе мужчины появилась уверенность. Наверное, он понял, что мы не являемся угрозой. Он внимательно разглядывал каждого из нас, задержав взгляд на Петре. Она поспешила спрятаться от взгляда незнакомца за широкой спиной Руслана, что не ускользнуло от внимательного взгляда мужчины.

Пока мы шли по мрачным коридорам тюрьмы, освещая путь фонариками, Зверь спросил лысого:

— Как тебя зовут?

— Фраг мое погоняло.

— Твари здесь остались? — поинтересовался Руслан.

— Не, мы всех порешали, — последовал ответ.

— А заключенные?

— Большинство братков дернуло после того, как начался этот кипеш со жмуриками.

— Все так разом и сбежали? — спросил Зверь, понимавший Фрага гораздо лучше, чем мы с Петрой. Руслан слушал молча с каменным лицом.

— Многие мои кенты винта нарезали. Кто-то стал синим жмуриком.

— А надзиратели? — задала я вопрос.

— Мусора? Этих как ветром сдуло сразу же. Тут такая сеча была сначала. Ну… махач, кароч, — объяснил Фраг, взглянув на наши непонимающие лица. — Те, кто мог свалить, сразу чу́хнули. Но некоторым пришлось побиться за свободу.

— Почему же вы остались? Почему не сбежали со всеми? — спросила я.

— Была такая движуха. Сначала шугался, потом передумал — у меня и тут все под контролем. Когда все было по масти, я кайф ловил от убийств, — выпалил он честно. — Башка кипела от мысли, что я тут решаю, кому жить, а кому нет. Прикинь, эта хрень с ходячими мертвяками меня проняла — я понял, что всякая жизнь чего-то стоит. Даже жизнь этих тварей. Сейчас могу рвануть на все четыре стороны, но вкурил, что на воле делать нечего. Привык я тут. А что там, на свободе, вытворять — вообще не в курсе.

Он говорил спокойно, будто рассказывал о чем-то будничном, обыкновенном, а не о своей страсти к насилию и убийствам. Мне же было не по себе. Хотелось как можно скорее забрать предложенное оружие и убраться с этого проклятого места. Будь я одна, то давно бы сбежала, наплевав на все.

Фраг завел нас в длинный довольно просторный коридор, по бокам которого расположились однотипные одноместные клетушки за белыми решетчатыми дверьми. В нос моментально ударил спертый воздух, пропитанный сыростью, гниением и фекалиями. Окна отсутствовали, лишь свет наших фонариков не давал этому месту потонуть во мраке. Тюремная тишина была настолько глубокой, что казалось, она была материальной стеной, окружающей нас.

— Здесь сидели те, кто накосячил по-крупному, — буркнул лысый. — Я здесь не один год отмотал. — Вздохнул и добавил: — В другом крыле хаты побогаче.

Было в этом месте что-то ужасное, отталкивающее, пугающее, но и вызывающее интерес. Ощущая прилив адреналина и непонятную тревогу, я ловила каждое слово Фрага.

Остановившись возле одной из камер, я направила свет фонарика внутрь. Испытывая неясное гнетущее чувство, я рассматривала стены, окрашенные в бледно-зеленый цвет небрежными слоями краски, которая уже давно потеряла свою свежесть и местами облупилась. Луч переместился на железную кровать, покрытую тонким засаленным матрасом и обветшалым одеялом, больше похожим на истерзанный зверем плед. Рядом с кроватью располагались раковина и унитаз, которые были покрыты многолетней грязью. Раковина была в трещинах, а унитаз, некогда белоснежный, теперь был в коричневых пятнах и подтеках. Перегородки отсутствовали. Никаких шкафов, столов, стульев и прочего. Они бы и не поместились — настолько маленькими были помещения.

— Здесь Крыс сидел, — прохрипел Фраг. — Урка. Говорили, что детей ел.

Я отшатнулась от решетки, чувствуя, как по коже бегут мурашки. От запаха тошнило, крутило желудок. Чем больше я всматривалась в убогое убранство камеры, тем сильнее становилось отвращение. Казалось, что стены впитали в себя крики, мольбы и проклятия, и теперь источали их вместе с запахом сырости и гниения.

Фраг ухмыльнулся, наблюдая за моей реакцией. Его глаза хищно поблескивали. Он явно наслаждался произведенным эффектом.

— Не бойся, — проскрипел он, — Крыс давно сдох. Говорят, свои же и прикончили, не выдержали соседства. Не знаю, правда или нет. Но место тут проклятое, это точно.

Мы двинулись дальше по коридору, фонарики выхватывали из темноты все новые и новые камеры, одинаковые и отвратительные. В каждой из них чувствовалось эхо прошлых страданий, отчаяния и безумия. Я старалась не смотреть внутрь, но любопытство брало верх. В одной из камер на стене кровью была нарисована странная фигура, напоминающая перевернутую пентаграмму. В другой нацарапаны бессмысленные слова, обрывки фраз, словно предсмертные крики души.

— И вы не хотите отсюда уходить? — удивленно спросила Петра, оглядываясь по сторонам.

— Я, мож, и выгляжу не шибко умным, — усмехнулся Фраг, — но кантоваться тут добровольно не стал бы. Моя хата теперь в покоях у хозяина. Там шконка побаче, да дальняк отдельный.

О чем говорил лысый, я по большей части могла только догадываться — значения половины слов я не понимала. Стало быть, где-то в здании находилась комната начальника тюрьмы, которую Фраг величественно называл «покоями», и обставлена она гораздо лучше. Странно, что она вообще существовала — жить в одном помещении с преступниками мне явно не хотелось бы.

Наконец мы достигли конца коридора. Фраг деловито достал из кармана связку ключей, открыл тяжелую железную дверь. Когда мы вышли из помещений, все еще хранивших память о страданиях заключенных, дышать стало намного легче. Дневной свет проникал сквозь зарешеченные окна, поэтому необходимость в фонариках отпала. Фраг провел нас через заброшенные административные помещения, где время словно остановилось. Кабинеты, покинутые своими обитателями, хранили гнетущую тишину. Пыль густым слоем покрывала архивы, превращая их в безмолвные свидетельства ушедшей эпохи. В бухгалтерии цифры на пожелтевших листах потеряли всякое значение, а в диспетчерской черные экраны мониторов застыли в вечном ожидании сигналов, которые никогда не поступят.

Мы шли дальше. За очередной массивной дверью, находился