в открытое окно и улыбнется ей. Главное, что он всегда возвращается. Точно так же, как она всегда возвращается к нему.

* * *

– Да-да-да, вот здесь, пожалуйста… О да!

– Настя, у меня руки устали.

– Ничего не знаю, всего двадцать минут прошло… О да, вот здесь надави… Ох!.. С тебя еще десять…

– На-а-асть…

– Как железо в качалке тягать, так у тебя руки не устают, а как жене массаж сделать… Ой! Вот здесь нежнее… И вообще, ты обещал все что угодно. Считай, легко отделался.

– Между прочим, ты мне тоже кое-что обещала.

Финист прошелся ладонями по бедрам, размял икры, сжал ступню, массируя. Настя вцепилась пальцами в простыню, закусила губу, чтобы не застонать в голос. Изольда Францевна за стенкой вполне могла услышать и прибежать разбираться, кому тут плохо и не нужна ли ее помощь.

– Так нечестно, – просипела она.

Разумеется, Сокол давно и не понаслышке знал все ее слабые места. Мучительно медленно и нежно он расправился с правой ступней и перешел к левой.

– А кто сказал, что я буду играть честно?

– Черт с тобой, – выдохнула Настя, переворачиваясь на спину. – Купол ставь.

Что ж, не было смысла отрицать очевидное: из обещания плотских утех порой тоже выходит неплохая приманка.

И много позже.

– Я тут подумал, а ведь у нас дома найдется место, чтобы установить бильярдный стол…

О встречах в лесу

Лес встретил его тепло. Узнал, пустил, не стал ничего скрывать и прятать. Наоборот, словно торопился рассказать как можно больше о том, что случилось с их последней встречи. А Борислав только рад был смотреть да слушать. Опытный охотник – он умел читать невидимые для непосвященного знаки. Вот здесь прошел лось, а здесь пробежала кабаниха с выводком. Клок серой шерсти на поломанной ветке шиповника: заяц налетел. С чего бы? А, убегал от лисы… Ели подняли ветви – значит, небо останется ясным и нет смысла торопиться. Борислав остановился, закрыл глаза, прислушался. Лес вокруг него рычал, жужжал, шелестел, стучал, вел беседы сотней голосов. И все они складывались в единую песню, которая сказала ему, что все хорошо и нечего опасаться. Он дома.

Спокойным, размеренным шагом Борислав дошел до развилки, но вместо того, чтобы выбрать одну из двух проложенных троп и пойти ею, свернул направо, в густые заросли крапивы. Колдовать не стал – лес не любил неоправданную волшбу, – лишь по привычке спрятал ладони в рукава рубахи. Но крапива не тронула, признала в нем своего. Тогда Борислав снова закрыл глаза, прошел еще шагов сто, ни на что не налетев и ни за что не зацепившись, и вышел на поляну. Открыл глаза. Посреди поляны, возвышаясь над миром, зеленел огромный раскидистый дуб. Борислав огляделся, еще раз убедился, что все спокойно, и пошел по направлению к дереву. Рядом с ним остановился, поклонился, прошептал слова приветствия, положил ладонь на ствол и послал сквозь кору крохи силы. Дуб протяжно загудел в ответ, принимая дар и обещая передать послание. Теперь оставалось только ждать. Борислав сел на траву, глубоко вдохнул сладкий от аромата цветов воздух. Залюбовался видом. Он много где побывал и знал, что скоро его снова позовет дорога, но первые дни возвращения в отчий дом всегда были наполнены тихой светлой радостью узнавания. Вот и сейчас он смотрел на поляну, что видел сотни раз, и узнавал, и вспоминал… Как годы и годы до этого, нынче летом поляна опять поросла клевером, а над ним кружили осы, пчелы и бабочки. И удивительно было, в какой гармонии они существуют.

Медведь появился, как всегда, неожиданно. И как всегда, Бориславу оставалось лишь скрипнуть зубами от досады: как не приметил? Не мышка же. Зверь тем временем преодолел расстояние от края поляны до него и остановился напротив.

– Ну, здравствуй, – улыбнулся Борислав, поднимаясь на ноги. – Давно не виделись.

Из-под косматых бурых бровей на него взглянули знакомые карие глаза. Борислав привык видеть такие в зеркале: в конце концов, глаза им обоим достались от матери. А потом медведь встряхнулся, и по шкуре пробежала волна, являя взору его истинный облик.

– Здравствуй, брат, – ответил Тихомир.

О ночных кошмарах и доверии

Ребенок плакал.

Заходился, захлебывался этим плачем, и в его исступленном отчаянном крике Василисе чудилось бесконечное «мама, мама, мама»…

Это, наверное, и спасало. Только благодаря этому Василиса и знала, что все – сон, что все – неправда, ибо в реальной жизни Алексей ни разу не позвал ее на помощь, ни разу не услышала она от него этот зов – «мама».

Она рванулась, пытаясь проснуться или хотя бы закричать в надежде, что закричит и наяву и Кощей разбудит ее. Но рот словно запечатали. Она заплакала во сне.

И вот тогда открыла глаза. Вокруг было темно. Подушка под щекой была мокрой. В ушах все еще звенел голос сына. Василиса полежала немного, пытаясь справиться с эмоциями, потом тихо встала и вышла из спальни. Дошла до ванной, включила свет и плотно закрыла за собой дверь. Повела рукой, ставя купол тишины, открыла холодную воду, умылась.

Это не помогло. Как, впрочем, и всегда. Она все еще слышала. И знала, что будет слышать еще долго.

Тогда она закрыла воду, присела на корточки и уперлась лбом в холодный бок раковины. Попыталась мыслить рационально. Алексей уже не малыш. Взрослый мужчина, ему больше тридцати лет. Она ему давно не нужна. Но это плохо работало. Как и всегда после таких снов, в голове назойливо крутилась мысль: а вдруг сыну плохо, вдруг с ним случилась беда? Вдруг болезнь, или война, или заговор, или просто стряслось что-то, и он вспомнил мать, и в душе зовет ее, и этот зов она и слышит.

Подобные сны приходили к Василисе и в Тридевятом, но редко. Теперь же вдруг зачастили по ночам, особенно после того, как она поняла, что с Кощеем у них, кажется, все действительно серьезно. Ее мучила совесть. Она предпочла Кощея Алексею.

Но в Тридевятом с утра Василиса могла увидеть сына, когда выходила к завтраку. Поприветствовать, убедиться, что он жив и здоров и чело его не омрачено. Здесь же она была лишена даже этого утешения.

Василиса сняла купол, вышла из ванной, выключила свет, спустилась по лестнице, зашла на кухню, открыла холодильник и достала из