стул у стены и опустился на него. Медленнее, чем хотел показать. Тяжелее. С тем едва заметным выдохом, который вырывается у людей, долго державших боль на одной силе воли.

Вот теперь Алина испугалась по-настоящему.

Не паникой.

Той самой ясной врачебной тревогой, которая приходит, когда видишь: упрямство закончилось, началась физиология.

Тарр вернулся быстро. С горячей водой, полотнами, ножницами, бутылочкой резкого отвара и собственным очень нехорошим выражением лица.

— Освин божится, что это снимает боль и жар, — сказал он.

— Прекрасно. Если врёт, я волью это в него самого.

Она взяла бутылочку, понюхала. Терпко. Горько. На спиртовой основе. Не яд. Уже подарок.

— Пейте, — протянула она Рейнару.

Он взял. Выпил без спора. И это убедило её окончательно: ему действительно хуже, чем он показывает.

Когда он вернул пустую бутылочку, пальцы чуть дрогнули.

Совсем чуть-чуть.

Никто бы не заметил.

Она — да.

— Расстёгивайте до конца, — сказала Алина.

Тарр сделал ещё один шаг к двери.

— Я подожду снаружи.

— Нет, — отозвался Рейнар, не глядя на него. — Останьтесь.

Алина подняла бровь.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

— Чтобы вы не решили, будто я упал в обморок от одного вашего приказа.

Она фыркнула.

— Поверьте, милорд, если вы упадёте в обморок, я это переживу.

— А я — вряд ли.

На один короткий миг в комнате стало легче.

Ровно до тех пор, пока она не разрезала рубаху у плеча.

Под тканью всё выглядело хуже, чем несколько секунд назад.

Потому что теперь стало видно глубже.

Рубец шёл от старой раны — широкой, почти звериной — и в одном месте уходил вниз в плотное воспалённое уплотнение. При нажатии Рейнар едва заметно сжал зубы.

Хорошо.

Значит, боль сильная. Значит, ещё не потерял чувствительность и не ушёл в опасную стадию окончательно.

— Здесь карман, — тихо сказала она Тарру. — Или уже собирается. Если не вскрыть, к утру будет хуже.

Капитан побледнел.

— Насколько хуже?

— Настолько, что ваш генерал перестанет быть вашим генералом, если продолжит геройствовать.

Рейнар поднял голову.

— Вы всегда так утешаете?

— Только тех, кто особенно старается умереть достойно.

Она вымыла руки, насколько это было возможно, натёрла их мылом до скрипа, потом велела Тарру подать лампу ближе.

Свет лёг на плечо Рейнара, на старый шрам, на тёмный жар кожи.

Он сидел, облокотившись левым предплечьем о колено, и смотрел на неё снизу вверх.

Слишком спокойно.

Слишком прямо.

— Что? — не выдержала она.

— Вы красивы, когда злитесь.

Пальцы у неё на мгновение замерли.

Тарр кашлянул так, будто подавился собственной честью.

Алина очень медленно подняла на Рейнара глаза.

— Если вы сейчас решили бредить вслух, милорд, предупреждаю: я всё равно вырежу вам воспаление.

Уголок его рта дрогнул.

— Значит, мне стоит быть осторожнее в комплиментах.

— Вам стоит молчать и дышать.

— Даже это вы хотите контролировать?

— С радостью.

И только после того, как слова уже прозвучали, она поняла, как именно это могло прозвучать.

Слишком поздно.

Потому что в глазах у него вспыхнуло что-то тёмное, очень живое, несмотря на жар и усталость.

— Вот как, — тихо сказал он.

— Не начинайте.

— Вы первая начали командовать.

Она уже собиралась ответить что-нибудь резкое, привычное, спасительное, когда под пальцами почувствовала, как воспалённый край рубца стал мягче в одном месте.

Гной.

Плохо.

Очень.

— Проклятье, — выдохнула Алина. — Придётся вскрывать.

Тарр побледнел окончательно.

— Здесь?

— А вы хотите везти его на парадный плац?

Рейнар не шелохнулся.

Только спросил, всё тем же ровным голосом:

— Сейчас?

— Сейчас. Иначе ночью у вас начнётся такой жар, что вы уже не будете выбирать, кто и где вас лечит.

Он помолчал.

Потом кивнул.

Коротко. Без спора. И это почему-то оказалось страшнее, чем любой приказ.

Потому что значило: он понял.

Понял по её лицу, что выбора нет.

Алина взяла ножницы. Потом остановилась.

Нет.

Слишком грубо.

— Игла, — сказала она. — И вино. Крепкое. Если есть.

— Есть, — быстро отозвался Тарр.

— И кусок чистой кожи или ремень. Ему придётся это зажать.

— Я не собираюсь кричать, — холодно сказал Рейнар.

— Меня не волнует ваша репутация перед капитаном. Меня волнует, чтобы вы не прикусили себе язык.

Тарр исчез за дверью быстрее, чем солдат при тревоге.

Они остались вдвоём.

И вдруг тишина в маленьком бывшем чулане стала совсем иной.

Лампа шипела. За окном гудел ветер. Где-то далеко по коридору стучали шаги, но здесь, внутри, будто осталось только двое — она, он и боль, которая уже не пряталась.

Алина подошла ближе.

Поставила ладонь ему на здоровое плечо, чтобы развернуть к свету.

Он не двинулся.

Только поднял голову.

И оказался так близко, что ей пришлось напомнить себе, зачем вообще она здесь.

— Смотрите на меня, — тихо сказала она.

— Это приказ врача?

— Да.

— Тогда, может быть, вы перестанете дышать так, будто сами боитесь.

Она замерла.

Проклятье.

Он заметил и это.

— Я не боюсь, — солгала Алина.

— Лжёте.

— Вы тоже.

Он медленно, очень медленно накрыл своей горячей рукой её пальцы на плече.

Просто на секунду.

Не удерживая. Не требуя. Но так, что у неё по коже будто прошёл ток.

— Тогда не дрожите, — сказал Рейнар тихо. — Я не умру у вас на руках. Не сегодня.

И именно в эту секунду Тарр вернулся с вином, ремнём и тонкой длинной иглой.

Слишком вовремя.

И всё-таки недостаточно, чтобы Алина не слышала ещё несколько долгих ударов собственного сердца.

Глава 9. Сделка с чудовищем

Ремень был тёплым от чужих рук и пах кожей, вином и чем-то ещё — железом, жаром, опасностью. Алина сунула его Рейнару, не давая себе времени думать о том, насколько интимной и безумной стала эта ночь: мёртвая служанка, колыбель в северной гостевой, детские вещи, траурная лента с буквой «С» — и теперь генерал-дракон, сидящий в её бывшей кладовке с разошедшейся раной и температурой, от которой уже мутнел взгляд.

— Зажмите, — сказала она.

Рейнар взял ремень. Не споря. И это само по себе было дурным знаком.

Очень дурным.

Потому что мужчина, способный оспорить приказ на поле боя, но молча принимающий ремень перед вскрытием гнойного кармана, уже понял: выбора нет.

Тарр поставил на стол лампу, вино и миску с горячей водой. Пар поднимался лёгкими белыми струйками. Новый кабинет — ещё час назад пыльная кладовка — уже жил как лечебница: стол очищен, пол выметен, лён сложен стопкой, ножницы и игла лежат отдельно. Неидеально. Грубо. Но по её правилам.

Это успокаивало.

Немного.

Алина вымыла руки ещё раз — тщательно, до покраснения кожи. Потом обдала иглу и ножницы вином, велела Тарру подержать