леди Вэрн говорит о жаре, я бы предпочёл, чтобы вы сначала её выслушали, а потом уже казнили меня.

Очень умно.

Очень.

Потому что спорить с ней напрямую сейчас значило спорить уже не только с женщиной, но и с фактом, который виден всем.

Алина смотрела на Рейнара и собирала в голове то, что уже видела раньше.

Осторожность правого плеча. Скованность при движении. Лихорадочный блеск глаз. Сухость губ. Раздражительность выше обычной. Недостаточно глубокое дыхание. И усталость, которую он списывал на ночь, дом, мёртвых и заговор — всё, что угодно, лишь бы не на собственное тело.

— Когда вас в последний раз нормально осматривали? — спросила она.

— Не начинайте.

— Уже начала.

— Это старая рана.

— Которая сейчас вас убивает.

Тарр закрыл рот раньше, чем успел что-то вставить.

Рейнар смотрел на неё с тем опасным спокойствием, за которым у него обычно следовал приказ, удар или ледяная стена.

Но на этот раз Алина уже увидела слишком много.

И отступать не собиралась.

— Расстёгивайте мундир, — сказала она.

— Здесь?

— А вы предпочитаете рухнуть в коридоре, чтобы потом все с большим уважением говорили о вашей мужественной глупости?

— Аделаида.

— Рейнар.

Она произнесла его имя намеренно. Тихо. Ровно. Без титула.

И ударило это, кажется, не только по нему.

Потому что в следующую секунду молчание стало другим.

Тарр очень медленно отвернулся к двери.

Правильно.

Совсем правильно.

— Вы переходите все мыслимые границы, — сказал Рейнар низко.

— А вы уже, похоже, переходите в горячечный бред. Так что сегодня я выиграю.

Он не двигался.

Она смотрела на него, стараясь не думать о том, как близко стоит, как чувствует его жар почти лицом, как взгляд у него становится всё темнее с каждой секундой спора.

Потом он очень медленно расстегнул верхнюю застёжку мундира.

Вторую.

Третью.

И остановился.

Как будто этим уже сделал ей одолжение на полжизни.

Алина шагнула ещё ближе и, не спрашивая, сама отвела тяжёлую ткань в сторону у правого плеча.

Рубаха под мундиром была тёмной — и это маскировало беду ровно до тех пор, пока не касаешься ткани пальцами.

Под ладонью она оказалась влажной.

Не от пота.

От сукровицы.

— О боги, — тихо выдохнул Тарр.

Рейнар дёрнул плечом, явно собираясь снова закрыться, но Алина уже схватила край рубахи.

— Не двигайтесь.

— Вы приказываете мне в моём доме?

— Я запрещаю вам умереть в моём кабинете. Не портите первое впечатление.

Тарр тихо выдохнул в сторону — на сей раз точно скрывая не смех, а ужас.

Алина отодвинула ткань ещё сильнее.

Под правой ключицей, уходя на плечо и чуть к спине, шёл старый шрам — широкий, неровный, как от когтя или рваного лезвия. Но проблема была не в нём.

В одном месте рубец покраснел, вздулся и по краю темнел нехорошей воспалённой линией. Кожа вокруг была горячей, натянутой. А у нижнего края уже проступала мутная влага.

— Как давно? — спросила она.

Рейнар молчал.

— Милорд, — очень спокойно сказал Тарр. — Леди Вэрн задала вопрос.

— Неделю, — процедил Рейнар.

Алина медленно подняла голову.

— Неделю? Вы ходите с этим неделю?

— Это старая драконья рана. Иногда она…

— Иногда? — переспросила она. — Иногда что? Вспоминает, что ей не понравилось, как вы живёте?

Он сжал челюсть.

Тарр тихо сказал:

— После последнего вылета над перевалом рубец разошёлся, миледи. Милорд запретил поднимать шум.

— Конечно, запретил, — отрезала Алина. — Он же бессмертен.

Рейнар шагнул бы назад, если бы это не отозвалось болью. Она увидела это слишком ясно. И в ту же секунду поняла главное.

Если воспаление уйдёт глубже, если там гнойный карман или заражение уже пошло по ткани, он либо свалится с горячкой через сутки, либо потеряет руку. А в худшем случае — начнётся то, от чего в этом мире, вероятно, просто молятся и ждут конца.

— Вы сейчас же идёте в мой кабинет, — сказала она.

— Я уже в нём.

— Тогда садитесь. И снимайте всё лишнее.

На этот раз Тарр издал звук, очень похожий на подавленный кашель в приступе паники.

Рейнар посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом.

— Вы командуете мной как новобранцем.

— Вы ведёте себя хуже новобранца. Те хотя бы честно боятся боли.

— Я не боюсь боли.

— Вот это и есть главная проблема.

Она развернулась к Тарру.

— Горячая вода. Чистый лён. Мыло. Щёлок не надо. Ножницы. Иглу, если найдёте тонкую. И кого-нибудь пошлите в лазарет за крепким обезболивающим отваром, который Освин не прятал для особых случаев. Быстро.

— Да, миледи.

Капитан исчез.

Они остались вдвоём в тесной кладовке, передвинутой колыбелью, коробкой детских вещей и траурной лентой с буквой «С» в руке у Алины.

Нелепее быть уже не могло.

И, конечно, стало.

Потому что теперь она стояла слишком близко к мужчине, которого только что обвиняла в слепоте, держала в одной руке улику против его мира, а другой уже тянулась к его мундиру, чтобы разобрать по швам гордость вместе с тканью.

— Вы должны были сказать раньше, — тихо произнесла она.

— Вам?

— Хоть кому-нибудь, кто не считает температуру проявлением воинской доблести.

Его взгляд медленно скользнул по её лицу.

— У вас странная манера заботиться.

— А у вас — странная манера выживать.

Он вдруг усмехнулся. Очень коротко. Усталой, тёмной усмешкой человека, которому действительно плохо, но он всё ещё слишком упрям, чтобы признать это словами.

— И всё же, — сказал Рейнар, — вы не отошли.

— От чего?

— От меня. Даже когда решили, что я вру. Даже когда нашли дневник. Даже теперь.

Вопрос не был задан прямо.

Но повис между ними слишком ясно.

Алина стиснула зубы. Потому что ответ тоже был ясен — и от этого ей самой становилось не по себе.

Потому что он нужен живым.

Потому что она врач.

Потому что… не только.

— Не воображайте лишнего, — сказала она холоднее, чем чувствовала. — Я просто не люблю, когда полезные мужчины умирают от собственной тупости.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то очень тёмное и очень горячее.

— Полезные?

— Очень.

Он сделал вдох. Слишком неглубокий. И этого хватило, чтобы лицо на миг стало белее.

Хорошо.

Значит, спор закончен. Началось лечение.

Алина шагнула к столу, положила траурную ленту и коробку с детскими вещами обратно в кладовку, накрыла всё полотном.

— Ничего здесь не трогать, — бросила она в сторону двери, хотя Тарра ещё не было. — Ни колыбель, ни коробку, ни стену. Завтра вернусь.

Потом обернулась к Рейнару.

Он всё ещё стоял. Упрямый, горячий, тяжёлый, как сама эта проклятая крепость.

— Сядьте, — сказала она снова.

И, к её удивлению, на этот раз он подчинился сразу.

Просто взял единственный