ней первым.

Капитан склонил голову:

— Да, милорд.

Он уже собирался уйти, когда Алина негромко произнесла:

— И ещё мне нужны люди.

Оба мужчины посмотрели на неё.

Она подошла к столу и положила ладонь на край своего нового кабинета. Шершавое дерево. Её опора.

— Две женщины из прачечной, которые умеют молчать. Один мальчишка для воды и угля. Отдельный шкаф под инструменты с ключом только у меня и Миры. Постоянный доступ к чистому льну. И никто не входит сюда без стука. Даже вы, милорд.

Тарр опустил голову, явно пряча реакцию.

Рейнар же смотрел так, что у неё опять пересохло во рту.

— Даже я? — тихо спросил он.

— Особенно вы.

— Смело.

— Гигиенично.

На секунду в его лице мелькнуло нечто похожее на настоящую улыбку.

Быстрое. Тёмное. Почти недопустимое.

— Хорошо, — сказал он. — Но если за этой дверью от меня попытаются спрятать правду, я её вынесу вместе с дверью.

— Если за этой дверью от вас попытаются спрятать правду, — спокойно ответила Алина, — значит, вы снова заслужили это своим характером.

Тарр всё-таки не выдержал и кашлянул в кулак так, будто его вот-вот разобьёт приступ.

Рейнар медленно качнул головой.

— Не знаю, что в вас изменилось сильнее, — произнёс он, — разум или инстинкт самосохранения.

— Ошибаетесь. Я как раз прекрасно сохраняю себя.

— За счёт моего терпения.

— За счёт моей полезности.

Он шагнул ближе.

Совсем чуть-чуть.

Но этого хватило, чтобы Алина снова почувствовала его жар, запах дыма, вина и едва заметной боли, которая ещё не отпустила.

— Вот поэтому, — сказал Рейнар низко, — сделка и работает.

Они стояли слишком близко.

Слишком уставшие.

Слишком честные после этой ночи.

Алина ненавидела это чувство — когда ум ясно понимает, что перед тобой опасный мужчина, а тело и какая-то другая, более тёмная часть души уже знают: да, именно потому он и притягивает.

Она отвела взгляд на письмо в его руке.

На вензель.

На слово “прибудет”.

На схему чужого расчёта.

И только это удержало её от ещё одной опасной глупости.

— Идите, милорд, — сказала она. — У вас жар спадёт не от красивых взглядов.

— Вы проверяли?

— Не начинайте.

— Уже начал.

И всё-таки он отступил.

Медленно. Как человек, не привыкший оставлять поле раньше, чем добьётся последнего слова.

— На рассвете я пришлю людей и ключи, — сказал Рейнар. — И не вздумайте в эту ночь упасть без сознания мне назло.

— Постараюсь разочаровать вас в другой форме.

— Не сомневаюсь.

Он развернулся к двери, но на пороге всё же остановился.

Не оборачиваясь, произнёс:

— Аделаида.

— Что?

— Обман не прощу.

Вот так.

Без красоты. Без ласки. Без смягчений.

И почему-то именно это прозвучало самым честным из всего, что он сказал ей за ночь.

— Тогда вам придётся привыкать к правде, — тихо ответила она.

Он ушёл.

Дверь закрылась.

Только после этого Алина поняла, как сильно дрожат у неё руки.

Не от страха.

Не только.

От усталости. От ярости. От жара его кожи на ладонях. От письма. От колыбели. От сделки, которая была необходимой — и потому особенно опасной.

Тарр задержался у двери на секунду дольше.

— Миледи, — сказал он негромко. — С ним спорить вредно. Но, пожалуй… — он замялся, подбирая слово, — полезно.

Алина устало опёрлась о стол.

— Это вы меня сейчас похвалили или предупредили?

— Сам ещё не понял.

Он вышел тоже.

И она наконец осталась одна в своей бывшей кладовке, которая теперь уже действительно была кабинетом.

Её кабинетом.

На столе лежали чистый лён, ножницы, остывающая лампа, следы чужой крови на полотне и пустая бутылочка из-под отвара. За окном шла зимняя ночь. В доме всё ещё жили мёртвые женщины, чужие тайники и буквы, из которых складывалась чья-то тщательно выстроенная ложь.

Но теперь у неё было место.

Доступ.

И мужчина, достаточно опасный, чтобы превратить её требования в приказ для всей крепости.

Чудовище, подумала Алина, опуская пальцы на край стола.

Очень полезное чудовище.

И в этот момент в дверь снова постучали.

Тихо. Почти осторожно.

— Кто? — спросила она.

— Мира, миледи. Я принесла книги из бельевой кладовой… и кое-что ещё.

Алина выпрямилась.

— Входи.

Девушка вошла с двумя тетрадями под мышкой и маленьким свёртком в руках.

Лицо у неё было бледным, но в глазах горело то самое возбуждение, которое бывает у человека, нашедшего нечто важное и пока не решившего, радоваться этому или бояться.

— Что там? — спросила Алина.

Мира положила свёрток на стол.

— Нашла в коробе с вещами, которые велели убрать из северной гостевой, миледи. Между льняными чехлами. Я подумала… это надо вам.

Алина развернула ткань.

Внутри лежал женский медальон на тонкой цепочке.

Тёмный камень в оправе, знакомая работа, слишком тонкая для простой служанки.

Она уже видела такой.

Сегодня утром.

На шее у Селины Арден.

Глава 10. Та, что не должна была выжить

Медальон лежал у неё на ладони тяжёлый, тёмный, слишком знакомый.

Тот же овальный камень в тонкой оправе. Та же холодная глубина почти чёрного блеска. Та же работа, которую она уже видела утром — на шее Селины Арден, когда та вошла в малую столовую так, будто имеет право входить в любое помещение, где есть Рейнар. И вот теперь такой же медальон — или тот самый — лежал в свёртке, найденном среди вещей из северной гостевой.

Алина не сразу поняла, что сжимает его слишком сильно.

— Ты уверена, что нашла это именно там? — спросила она.

Мира кивнула мгновенно.

— Да, миледи. Между чехлами для кресел и стопкой льняных покрывал. В коробе, который велели убрать из комнаты после ужина. Я сперва подумала — брошка или пуговица. А потом увидела камень и вспомнила, что уже видела его у… — она запнулась.

— Договаривай.

— У леди Арден, миледи.

Очень хорошо.

Очень плохо.

Потому что вещь была слишком узнаваемой. Слишком удобной. Слишком кричащей: “смотрите сюда”.

Алина медленно положила медальон на стол рядом с бельевыми книгами, пустой бутылочкой из-под отвара и окровавленным полотном, которым недавно вытирала испарину со лба Рейнара.

Какая чудесная ночь.

— Больше ничего? — спросила она.

— Только это и книги, миледи. — Мира с тревогой посмотрела на неё. — Вы думаете, это правда её вещь?

Алина взяла один из платков, разложила его на столе и осторожно перенесла медальон на ткань, не касаясь камня лишний раз. Потом наклонилась ближе.

На застёжке виднелся едва заметный надлом. Старая работа, носили давно. И всё же на внутренней стороне оправы поблёскивал свежий след — будто украшение недавно открывали, чинили или резко срывали с цепочки.

— Думаю, — сказала Алина, — что тот, кто это подбросил,