так необходимо что-то скрывать от друга, с которым прежде делился всем вплоть до последней крошки.

– Перестань. Я уже говорил, что никогда денег у нее не возьму.

– Ой-ой-ой, да ты размяк. У классных дам в приюте брал, у девушек на базаре – тоже, а у Агаты Львовны – ни-ни.

– К чему мне обижать свою благодетельницу, когда у меня такой невезучий друг. Вот тебе на погоны.

– Специально держал шестерки, чтобы надуть меня! Какая же ты шельма, Осип Львович!

– Ты даже не представляешь.

Шестерки он специально не собирал. Первую никак не мог выкинуть, а вторая была предпоследней картой в колоде. Осип вообще никогда не понимал людей, которые запоминают все выбывшие карты, придерживаются какой-то стратегии… Какой смысл играть, если знаешь, каков будет исход? В этой жизни у него не было в планах ничего, кроме веселья. Говорят, что удача снисходительна к таким, как он, и молодой человек отчаянно верил в это.

Послышался треск. Вот незадача! Рядом с печью уже были сложены обломки приговоренных в очередном бою стульев, а завсегдатаям все мало – вновь решили пустить в расход целые. То, что начали двое, обычно охватывает и всех остальных. Многие сами бросаются в омут с головой, других подхватывает опасное течение. Бьется стекло, трещит дерево, разлитая выпивка впитывается в пол вместе с кровью. Во время своей недолгой смертной жизни Осип тоже любил драться.

Агата называла это плебейскими привычками, но ее стерильно чистый мир богатства никогда бы не смог сравниться с пьянящей смесью хмеля и металла в воздухе, когда стены еле сдерживают человеческий вихрь ярости и веселья одновременно. Когда сплетается светлое и темное, смех и крики. Здесь никто не заметит, как один не очень высокий молодой человек, зажав своей жертве рот, вцепится в шею и будет наслаждаться самым пряным рубиновым вином, которое только может предложить трактир. Потом он юрко нырнет в месиво рук и ног, на ходу вытирая рукавом порозовевшие губы, отвесит кому-то пару случайных тумаков и, с красными от духоты и удовольствия щеками, упадет в объятия прохладной ночи.

Вдвойне приятнее наслаждаться последними теплыми вечерами, когда рядом такой же раскрасневшийся, слегка потрепанный друг. Сенька, выскочивший из трактира вслед за приятелем, даже не представлял, что именно они празднуют, но разделял с Осипом тот редкий момент, когда неожиданно воздух начинает пахнуть небывало сладко, а дома и деревья вокруг окрашиваются в оранжево-розовые цвета догорающего заката. Было так хорошо, что Осип не мог понять, отчего другу еще засветло не терпелось оказаться в унылой комнате, которую приходилось делить с такими же не знавшими денег людьми.

– Каждый вечер она вывешивает белье на ночь. – На балконе, огороженном хлипкой фанерой и остатками чьей-то крыши, стояла девушка. Вот забава, такая же рыжая, как Сенька.

– А ты смотришь на белье ее мужа… Ай! – Осип отпрыгнул в сторону: тычок локтем пришелся ему прямо под ребра.

– Нет у нее мужа. Это панталоны ее бабушки.

– Какова красота!

Рука Осипа привычно потянулась к дикому винограду, обвивавшему похудевший косой забор из дырявых дощечек. Его лоза закручивалась, подобно кудрям молодого человека, а плоды были столь же темны, как его глаза. Рот наполнился кисловатой сладостью.

– Тьфу! – Маленькие косточки полетели вниз. Сенька же был слишком занят своей нимфой у бельевой веревки. Его губы слегка приоткрылись, и этого было достаточно, чтобы Осип смог закинуть приятелю в рот пару мелких виноградин.

– Осип! Ты совсем сдурел? – взвыл Сенька.

Прекрасная дева в поношенном, но чистом платье наконец обратила свой взор вниз. Вот только за ее спиной уже стояла грозная хозяйка панталон.

– Дашка, ну чего ты копаешься? – Проследив за взглядом внучки, она прямо-таки подпрыгнула от злости. – Ах вы, шалопаи негодные! Кто вам разрешал чужой виноград есть? Вы из какого двора? А ну-ка пошли вон! Я найду на вас управу…

Старушка подхватила корыто – бывалые воришки почувствовали: дело дрянь. В следующее мгновение разгневанный громовержец низверг еле остывшую воду наземь. Сенька успел забежать в подъезд, Осип же, смеясь, перемахнул через забор и выглянул из-за него.

– На Богатяновской открылася пивная! – затянула торчавшая над виноградом голова.

– Там собиралась вся компания… – подхватил в темноте подъезда Сенька.

– Черти окаянные! Да вы замолчите сегодня или нет?!

* * *

– Куда изволите? – Извозчик оказался именно там, где нужно. Запамятовав неприятное дневное путешествие, Осип вновь не обратил внимания на цвет бляхи. В разгоряченном состоянии его мог дурачить кто угодно, а он и рад развлекать плутов, среди которых был не самым последним человеком.

– На Бардачную!

Бардачная, она же Черняевская, она же Восточная, представляла собой цветник, не вянущий ни промозглой осенью, ни морозной зимой. Улица так и манила запахами масел и духов, доносящимися из приоткрытых окон, на подоконниках которых кое-где сидели мечтающие нимфы. Осип, несмотря на растущие доходы, всегда был вхож лишь в один дом со средними расценками. И из всего обилия благоухающих цветов он выбирал чаще всего один и тот же.

– Добрый вечер, Евдокия.

– Добрый, Ося.

Как всегда, он аккуратно взял ее под локоть, как светскую даму, и повел вверх по лестнице, которая, казалось, все сужалась и сужалась, – в комнату, где бывал практически каждую неделю. В этот раз их неспешное восхождение прервал мужчина, которого Осип видел впервые. Слишком хорошо одетый для публичного дома со смешными расценками, слишком быстро покидавший обитель жриц Афродиты, он завладел вниманием юноши, но ненадолго.

Стоило двери закрыться, как Осип приподнял холодной с улицы рукой подбородок девушки и поцеловал ее в губы. В первую встречу Евдокия со страху отскочила и чуть не покатилась с лестницы – из того небольшого количества клиентов, что она имела, только этот вел себя подобным образом. Ее глаза прикрывались, огни ламп с приглушенным светом меркли и сливались, когда его поцелуи спускались ниже и острые зубы вонзались в мягкую плоть, срывая с уст громкий вздох.

– Ося, зачем ты каждый раз так скоро уходишь, если платишь за всю ночь? – Этот вопрос звучал так часто, что он перестал отвечать. Просто как-то тоскливо смотрел в ее глаза, в которых его отражение походило лишь на призрак мальчишки, что в первый раз переступил порог этой комнаты. Потом он всякий раз отворачивался и больше не глядел на нее, пока не уйдет.

– Доброй ночи, Евдокия.

Стоило ему исчезнуть в темноте коридора, как Евдокия зарывалась лицом в подушки, чтобы никто не слышал горького плача. Осип был таким красивым, добрым и нежным, что мысль о его неминуемой утрате причиняла больше боли, чем неотесанные мужчины, которые