и компаративисты обоих видов (занимающиеся генеалогией и типологией) будут трудиться каждый в своей мастерской, в своем углу, часто не ведая друг о друге, а иногда — ссорясь, посягая на чужие права или оспаривая чужую компетенцию. Но ведь именно так — а отнюдь не в соответствии с каким-то на века составленным «планом» — и развивается, в сущности, любая наука.

Что ж, это еще один довод в пользу необходимости подводить время от времени известные итоги, и публикуемый г-ном Мирчей Элиаде трактат послужит в первую очередь подобной цели. Преподавая историю религий в Бухарестском университете, его автор быстро понял, что эта сложная проблематика — в которой, однако, каждый воображает себя мэтром, — требует в виде некоей «инициации» особого вводного курса.

Данный курс, читавшийся в течение семи лет, и привел к написанию настоящей книги. Смелый и увлеченный исследователь, опирающийся на громадную эрудицию и профессиональную подготовку специалиста-индолога, г-н Элиаде уже многое сделал для нашей науки: я имею в виду его Йогу, три превосходных выпуска румынского журнала по истории религий Залмоксис, а также мастерский анализ проблем шаманизма, совсем недавно опубликованный в нашем Revue de l’Histoire des Religions.

Взглянув на заголовки отдельных глав и заметив, что в центре внимания находятся «небо», «вода», «солнце», некоторые читатели вспомнят, пожалуй, о Максе Мюллере; эта ассоциация не окажется для них бесполезной, ведь обратившись от названий к тексту, они смогут убедиться в том, что после периода крайней реакции на крайности натурализма современное религиоведение признает важность подобных образов, составляющих самую распространенную первоматерию мифологического мышления. Но вместе с тем читатели обнаружат, что интерпретация данных образов вполне отлична от мюллеровской: эти космические иерофании, как пишет г-н Элиаде, не более чем покров для глубокого мыслительного содержания; эта мифология сакрального символически передает внутреннюю диалектику сакрального, для которой природа служит лишь средством выражения. Перед нами целая «философия до философов», очевидная уже в самой примитивной из религий и возникающая из порыва к объяснению и обобщению, из стремления к «теории» во всех смыслах этого слова. Настоящая книга позволит нам почувствовать стройность, возвышенность и благородство этой «философии», а двигаясь в своем анализе через разные континенты (в том числе и Европу), продемонстрирует внутреннее сходство и единообразие ее форм. Степень подобного сходства не следует, конечно, преувеличивать, и все же оно помогает хотя бы отчасти избавиться от того головокружения, которое испытывают порой новички, заблудившиеся в лабиринте разрозненных фактов.

Разумеется, г-ну Элиаде лучше, чем кому бы то ни было, известно, что всякий подобный синтез предполагает и даже требует определенных допущений и постулатов, доказательством для которых должна служить их практическая эффективность, но которые остаются субъективными, а следовательно, предварительными и условными (по крайней мере, поддающимися дальнейшему усовершенствованию). Впрочем, этот теоретический каркас вовсе не является слабой стороной книги; напротив, там, где речь идет о структуре и деятельности мифологического мышления, о дорогих для автора концепциях архетипа и повторения, читатель обнаружит ясные и на многое проливающие свет идеи, желать которым стоит отнюдь не долголетия (оно как раз особого значения не имеет), но того, чтобы они поскорее произвели на свет обильное потомство.

В заключение отмечу, что в Париже, во Франции настоящая книга будет сейчас особенно полезна, ибо следует признать: у нас, французов, имеется немало выдающихся историков христианства, буддизма и других отдельных религий, однако весьма немногие французские исследователи (я веду речь о подлинных исследователях) посвящают себя сравнительному и общему религиоведению, — потому ли, что эти занятия требуют долгой и трудной подготовки, или потому, что их дискредитировали дилетанты (в том числе и чрезвычайно «авторитетные»). И все же подобные изыскания необходимы и весьма перспективны. Между тем Сорбонна каждый год устраивает экзамены по специальности «история религий», причем сразу по нескольким секциям, но, как это ни забавно звучит, соответствующий предмет в Сорбонне даже не преподается. На практике получение диплома «историк религии» сводится к испытаниям по филологии — весьма суровым в этом университете — в остальном же, в том, что относится к «религиоведению» в собственном смысле слова, ничего особенного не требуется. И я совсем не уверен, что, к примеру, Дж.Г. Фрейзера, который помимо английского, французского и немецкого, владел лишь греческим и латынью, допустили бы в Сорбонне к экзаменам в секции «религии первобытных народов». А жаль.

Ж. Дюмезиль,

ноябрь 1948 г.

Предисловие автора

Современная наука восстановила в правах принцип, серьезно скомпрометированный злоупотреблениями XIX в.: феномен раскрывается лишь на том уровне, к которому принадлежит он по своей сущности. Анри Пуанкаре не без иронии спрашивал: «Неужели натуралист, изучавший слона только под микроскопом, мог бы вообразить, что животное это известно ему в достаточной степени?» Микроскоп открывает нам структуру и механизм функционирования клеток, у всех многоклеточных организмов сходные. Слон же, вне всякого сомнения, является организмом многоклеточным… Многоклеточным организмом и более ничем? Оставаясь на уровне микроскопа, можно и в самом деле засомневаться с ответом на этот вопрос. На уровне же человеческого зрения, которое обладает, по крайней мере, тем преимуществом, что обнаруживает перед нами слона как феномен зоологический, никакие колебания более невозможны. Но ведь и феномен религии раскроется перед нами как таковой лишь будучи воспринят и изучен в его собственном измерении, иначе говоря — на религиозном уровне. Пытаться же ограничить его физиологией, психологией, социологией, экономикой, лингвистикой, искусством, — значит искажать его природу, упуская из виду именно то, что является в нем уникальным и ни к чему другому не сводимым: его сакральный характер. Разумеется, в мире нет «чистых» религиозных феноменов; не существует явлений только и исключительно религиозных. Религия — дело человеческое, и уже по этой причине она касается сфер социологии, лингвистики, экономики, ибо невозможно вообразить человека вне языка и жизни в коллективе. И однако, напрасно стали бы мы истолковывать религию через одну из этих фундаментальных характеристик, описывающих в конечном счете человека вообще. Точно так же бесполезно пытаться постичь роман «Мадам Бовари», опираясь на целый комплекс подобных обстоятельств, — социальных, экономических, политических — обстоятельств, несомненно, вполне реальных, однако не имеющих отношения к литературным достоинствам книги.

Возвращаясь к нашей непосредственной теме, заметим: мы вовсе не намерены отрицать, что анализ феномена религии с различных точек зрения может принести пользу; важно, однако, рассматривать данный феномен в первую очередь в его собственной сущности, изучая то, что есть в нем оригинального и ни к чему другому не редуцируемого. Задача непростая, ибо здесь требуется если не определить феномен религии как таковой, то, по крайней мере, очертить