суда, проходившие вверх по реке ободрали и запомнили. Любое иное будет тем, что проскочило ночью, а если такое не появится, в чем, уверен, стражники не сомневаются, то это нечистая сила прошмыгнула, больше некому. Мне так нравится пользоваться дремучестью нынешних людей, причем не только кочевников-азиатов. Западноевропейские горожане недалеко ушли от них. Разве что придуманной нечисти дали другие названия.

Часа через три я увидел впадающий в Волгу левый неширокий приток и приказал повернуть в него. Это еще дельта, верхняя ее часть. Вдоль берегов рос высокий тростник. Мы вломились в него носом кадырги, который вылез на мелководье и застрял. Никаких якорей не надо.

— Отдохнем до рассвета и поплывем дальше, — приказал я. — Надо как можно быстрее и дальше уйти от Хаджитархана.

Никто не роптал. Все знали, чем может закончиться встреча с кочевниками.

3

Следующие четыре дня наше плавание проходило без приключений. Гребли в светлое время суток, а в темное отдыхали, пристав к высокому правому берегу или низкому левому, если вдоль него рос широкой полосой тростник и скрывал нас. Пушку с кормы убрали, чтобы не мешала мне, а на баке оставили на всякий случай. Она сгодилась на пятый день. Через пару часов после того, как снялись с места ночевки и оказались на длинном ровном участке Волги, я заметил кадыргу, плывущую навстречу. Она была чуть меньше нашей, двадцативосьмивесельная, и мачта короче. Шла ходко, что и не мудрено при следовании по течению. Скорее всего, купеческая, но на верхних палубах и куршее много воинов.

— Расчет, к пушке! Зарядить ее картечью! Остальным, кто не на веслах, приготовиться к бою! — скомандовал я и метнулся в шатер, установленный на корме, чтобы быстро облачиться в доспехи и взять оружие, по пути крикнув Лейле, которая пообвыклась и перестала панически бояться воды, но предпочитала прогуливаться по куршее с младшим сыном: — Мигом с детьми в трюм!

Жена уже прошла школу боевых походов, прореагировала мигом, как и остальные наши женщины и старшие дети. Мужчины, кто был не на веслах, наоборот начали в доспехах и с оружием подниматься наверх. Расчет суетился возле пушки, забивая в ствол картуз с порохом, пыжи и мешочек со свинцовыми шариками. Когда я вышел из шатра, наводчик стоял с поднятой рукой, сигнализируя, что готов к выстрелу.

Не знаю, собиралась ли эта кадырга напасть на нас. Скорее нет, чем да. Тут не так уж и много судов ходит. Наверняка все друг друга знают. Заметив незнакомую кадыргу и приготовления к бою на ней, и сами засуетились. На бак и куршею вышли лучники, а на корму — копейщики. Если первые были в кожаных шапках и стеганках, то у последних почти у всех металлические шлемы и кольчуги длиной до колена и с разрезом спереди и сзади, чтобы удобнее было ездить верхом. Щиты черные кожаные с желтой тамгой, причем трех разных видов.

Я приказал рулевым взять левее, чтобы идти навстречу противнику и, когда дистанция сократилась метров до четырехсот, скомандовал:

— Огонь!

Пушка громыхнула, подпрыгнув, и откатилась назад на длину двух толстых тросов, удерживавших ее. К этому моменту расстояние между судами сократилось метров до трехсот или даже меньше. Всех, кто стоял на палубах и куршее встречной кадырги, сбило с ног. Кто-то, убитый или раненый, упал за борт, кто-то — в трюм, кто-то остался лежать там, где в него попали свинцовые шарики. Копейщиков не спасли кольчуги и щиты, но раненых среди них было больше, чем убитых, а среди лучников, которые получили большую часть заряда, наоборот. От испуга, наверное, гребцы уронили весла, а рулевые направили судно к берегу. Так оно и пошло, теряя скорость, по дуге до мелководья.

— Не заряжать! — крикнул я артиллеристам, а рулевым приказал: — Идем к берегу, чтобы стать немного ниже ладьи.

Мы вылезли на мель с разгона и плотно. Убрали весла с правого борта, обращенного к обстрелянному судну, корму которое медленно поворачивало в нашу сторону, и начали устанавливать трап.

— На кадырге! Втянуть весла! — крикнул я на тюркском, а потом на русском языке.

Сперва реакции не было. Обстрелянное судно казалось безжизненным, если не считать шевеление раненых. Затем задвигалось одно весло, которое втягивали внутрь, второе, третье… Кадырга, которую удерживали на месте, в том числе, и весла, начала быстрее поворачиваться кормой к нам и медленно смещаться вниз по течению, в нашу сторону. Я хотел было сойти на берег по трапу, но понял, что скоро корма ее приткнется к нашему борту. Решил подождать. Тем более, что появилось неотложное дело. Я заметил что пара копейщиков, лежавших на корме, ранены легко, а притворяются, что тяжело. Может, решили сдаться, а может, умереть, как мужчины. Особой нужды в рабах у меня нет, а потери экипажа ни к чему, поэтому поразил обоих из лука, вогнав по стреле в шею, защищенную кожаным назатыльником. Оба дернулись всем телом и затихли. Даже если еще живы, в атаку вряд ли кинутся.

Корма обстрелянной кадырги медленно, тихо стукнувшись, прислонилась к нашему правому борту. Стало видно, что трюм забит до отказа молодыми мужчинами, женщинами и подростками обоего пола. На веслах тоже сидели крепкие светлокожие мужчины славянской внешности, прикованные цепями. Так понимаю, судно принадлежало работорговцу, который вез полон в Хаджитархан или в порты Каспия, а то и в Самарканд. Он, облаченный в белую льняную чалму поверх остроконечного шлема и просторный бурнус поверх новенькой кольчуги из мелких колец, лежал на левом боку на корме в луже собственной темно-красной крови и серо-розового мозга, вытекшего через дырку во лбу и левую глазницу, пораженные картечью. Редкий случай, когда хорошенько досталось тому, кто заслужил это больше всего.

Держа лук наготове, я приказал подчиненным:

— Перейдите на ладью, добейте раненых воинов, снимите доспехи, трупы выкиньте за борт. Пленников не трогать.

Услышав русскую речь, несостоявшиеся рабы и гребцы радостно загомонили, а кто-то и заплакал.

Мои подчиненные сноровисто выполнили приказ, перенеся трофеи на наше судно. К доспехам и оружию добавились вещмешки убитых врагов и сундук с имуществом работорговца, в котором лежали кожаные мешочки с серебряными монетами, как ордынскими, так и московскими, которые называются денга. Они были неправильной круглой формы. На аверсе всадник с саблей в руке и на реверсе имя «Тохтамыш» или «Султан». Весит денга около одного грамма. Попадались и рязанские и нижегородские перечеканки ордынских дирхемов: поверх арабской вязи набивали княжескую тамгу — баранью голову на первых и барса на