Что бы ни принесла грядущая ночь, сначала будет удовольствие ужина. Филе-миньон, обжаренное на сливочном масле и поданное с коричневым соусом из мадеры. Сложное картофельное блюдо. На десерт — два или три крепа с богатой начинкой, возможно с шариком мороженого сбоку.

Для последнего ужина смертника в камере смертников — вполне достойно.

— К чёрту это, — говорит она. — Просто ещё один ужин.

У неё осталось полбутылки каберне-совиньона со вчерашнего вечера. Поставив бокал, она прикидывает, не налить ли прямо сейчас.

Лучше подождать. Ей ещё понадобится вино как снотворное.

Часть четвёртая

Буря

В память о собаке

Пока есть время до финальных приготовлений к ужину, Кэти сидит за кухонным столом и читает Т. С. Элиота. Ей отрадна изящная строгость его строк, его глубокая вера в то, что милосердие и смысл вплетены в ткань этого мира. Эта вера — как и её собственная — не только сердечная, но и умственная; возможно, ей не следовало бы нуждаться во втором, следовало бы полагаться лишь на благодать надежды, но она — это она. Как художник, она может творить только двумя кистями: одной — чувства, другой — смысла: Вот что я чувствую и вот что знаю, и на этом холсте — небольшой кусочек мира не просто такой, каким я его вижу, но такой, каков он на самом деле.

На столе перед ней стоят четыре бронзовые урны — простые по форме; одна меньше, три другие одинаковые; за каждой — свеча в красном стеклянном стаканчике. Она принесла их из шкафа в спальне, где уже год они стояли на полке, спрятанные от глаз.

Она не сентиментальна; она не предаётся чрезмерно нежным чувствам, которые пышной мишурой замазывают голую правду утраты и боли. Утрата — базовый факт жизни; всякая плоть — трава и вянет. Боль — ей не враг, а союзник. Она не хочет затупить скальпель боли до уровня одной лишь меланхолии, потому что его острота удерживает её внимание на том, что важно — в жизни и в её искусстве. И напоминает ей об Обещании, которое она обязана исполнить.

Эти четыре урны стоят на столе не затем, чтобы служить ей поводом выпить лишнего вина и утонуть в скорби — как в отвлечении от страха. Она хочет, чтобы они были рядом на случай, если на остров прибудет отряд помощников шерифа, национальной гвардии или иных властей, чтобы эвакуировать её. На спинке одного из стульев висит сумка — туда можно быстро сложить урны. Что бы ни произошло на Рингроке, это дело не мелкое, и последствия не удержались в пределах острова; они расползаются. Если власти ещё не понимают этого, то скоро поймут — и попытаются отсечь угрозу, пусть даже и неумело.

Она вслух читает у Элиота: «Я сказал своей душе: молчи и жди без надежды, ибо надежда была бы надеждой не на то», — а потом закрывает книгу и отодвигает её.

Самая маленькая и самая простая из четырёх урн хранит прах золотистого ретривера по имени Кэсси — собаки, прожившей двенадцать лет в той великолепной радости и невинности, что выпадает на долю любимых собак. Кэти было двадцать, когда Кэсси вошла в её жизнь, и тридцать два, когда рак отнял Кэсси у неё. Боль, которая выкрутила Кэти в тот день прощания, очень скоро окажется даром: подготовкой к утрате, которая — не будь у неё прежде опыта такой страшной скорби — могла бы её уничтожить.

Она принимается за ужин. Пока ингредиенты картофельного блюда подрумяниваются и становятся хрустящими в глубокой сковороде, она начинает нарезать филе.

Когда что-то глухо стукает в окно над раковиной, она через плечо смотрит на плиссированную штору.

— Уходи, — говорит она, решив, что в бреду вернулся Хэмптон Райс.

После короткой паузы жалобный писк — как у животного в беде — заставляет её положить нож и подойти к раковине. Этот тонкий, несчастный звук слишком по-детски слаб для взрослого мужчины вроде Райса.

Писк не стихает. Она поднимает штору и видит: Майкл Дж. запрыгнул на глубокий оконный выступ. Лис смотрит на неё, как смотрел и прежде, но теперь во взгляде нет любопытства — только мольба. Он начинает перемежать всхлипы нетерпеливым, лихорадочным сопением.

Раньше, на пирсе, Кэти думала, что он рвётся уйти с Лестницы Иакова — на Оук-Хейвен или на материк. Теперь она ещё больше уверена, что правильно понимает его нынешнюю муку: если он не может покинуть остров, то отчаянно хочет получить приют в доме — хотя бы на эти последние два часа дневного света.

На её острове нет бешенства. Нечего бояться лиса весом с десяток килограммов. Такие, как он, едят птиц и яйца, ящериц, мышей, ягоды, орехи, травы и корешки.

И всё же она медлит, когда его сопение становится всё более отчаянным. Она переводит взгляд на стол со свечами, на самую маленькую из четырёх бронзовых урн. Это поскуливание напоминает ей звуки, которые издавала Кэсси, пока ветеринар готовил катетер, через который собаку избавят от рака и подарят милосердную смерть.

В память о Кэсси — и с ощущением, что всем тварям природы, возможно, грозит не меньшая опасность, чем ей самой, — Кэти решает выйти наружу и, судя по поведению Майкла Дж., попытаться уговорить его зайти в дом.

Но стоит ей отвернуться от окна, как лиса охватывает паника. Он вскидывается на задние лапы, цепляет передними горизонтальную перекладину и царапает стекло когтями — так, что звук похож на скрежет мела по школьной доске. Его поскуливание становится громче и длиннее — пронзительные выкрики ужаса.

Она выключает огонь под сковородой. Надеясь успокоить зверя, чтобы он дождался, пока она выйдет и проведёт его к двери, она отщёлкивает защёлку створчатого окна. Две половинки открываются внутрь.

Майкл Дж. тут же опускается на все четыре на выступе и проталкивает голову в нижний правый сектор, образованный стальными перекладинами. Пока Кэти настороженно отступает, лис — худой, гибкий, движимый паникой — извивается, протискивается в проём, падает в раковину, царапается по нержавейке, бешено дыша, с огромными, расширенными глазами. Он вылетает на столешницу, прыгает на пол и юркает в дальний конец кухни.

Кэти смотрит, как гость ходит взад-вперёд и нюхает пол, больше не скуля; как он обнюхивает узкую вертикальную щель, где сходятся две нижние дверцы шкафа; как оценивает зазор под дверью в спальню. Успокоен он или нет