шторм не разразится и не загонит её в дом. Темно, но она могла бы делать гимнастику с завязанными глазами.

Либби четырнадцать, но она не увлекается бой-бэндами, модой и соцсетями ровно так же, как не увлекается анорексией, самопорезами или суицидальными мыслями. На пианино она зажигает, а книги поглощает так, словно это героин. Хотя Сара обучает её дома, Либби — яростный автодидакт, способный самостоятельно освоить почти что угодно, включая метание топориков.

Она прочитала статью про Олимпиаду лесорубов, и мысль о том, чтобы с невероятной точностью метать топорики, по-настоящему её взбудоражила. Большинство родителей не купили бы дочери шесть зловеще острых топориков и целую серию мишеней из дугласовой пихты — четыре фута в диаметре и фут толщиной, — но Либби не обременена благоразумными мамой и папой.

Франческа и Роли — формально мама и папа — предпочитают, чтобы она звала их по именам, а не родительскими титулами, потому что верят: семья успешнее, если устроена строго как социальный договор, а не как многопоколенная кровная линия. Либби почти не получала от Франчески и Роли ласки; однако их холодность она на свой счёт не принимает. Давно уже она поняла, что в матрице личности каждого из её родителей есть прорехи; не умея проявлять привязанность — даже друг к другу, — они заменяют её уважением, а это всё-таки хоть что-то.

Либби действительно получила от них поразительно высокий IQ, и она благодарна за результат их общей ДНК. Они учёные, на двоих у них несколько докторских степеней, и они всегда узнают что-то новое, потому что учиться — это то, чем они занимаются вместо того, чтобы жить. Они дали ей и такую степень свободы, которой у большинства детей нет: всё, чего она захочет, — чтобы побуждать её развивать эмоциональную и интеллектуальную самостоятельность, но ещё — подозревает она — потому что, при всей их колоссальной эрудиции по множеству предметов, они в сущности понятия не имеют, сколькими способами ребёнок может слететь с рельсов, если его совсем не направлять.

К счастью для неё и для них, Либби никогда не хотела ни наркотиков, ни заливать в себя бухло, ни играть со спичками, ни завести собственноручно четырнадцатифутового питона. Её интересы целиком здоровые и в основном безопасные; даже метание топориков полезно, потому что развивает силу верхней части тела, шлифует координацию «глаз—рука» и помогает выпускать негативную энергию, обычную для подросткового возраста из-за того, что организм пытается нащупать правильный уровень выработки разных гормонов. А когда лет через десять она выйдет замуж за лесоруба-красавчика по имени вроде Пола Баньяна, у них будет общее мастерство в олимпийском виде спорта — помимо желания набрасываться друг на друга по пять раз в день.

Вдобавок к уму и свободе Либби получила в подарок Оук-Хейвен. Франческа и Роли островом не владеют, но он прилагается к их должностям на Рингроке. Отец Либби — директор проекта там, а мать — сверхгений, придумавшая институциональные протоколы, системы безопасности, исследовательские процедуры и список экспериментов, которые проводят более сорока тяжеловесов из разных наук. Они живут здесь семь лет. Круто иметь собственный остров — и не надо ходить в обычную школу и слушать, как на тебя монотонно бубнят. Сара переживает, что Либби вырастет без нормальной социализации, но Либби уверена: она будет социализирована несоизмеримо больше, чем Сара.

Саре сорок шесть, она привлекательная, умная, явно отлично образованная, смешная — ей бы жить там, во внешнем мире, гоняться за мужчинами… или за женщинами, если ей интересна такая охота. Ей бы вести бизнес, ходить в круизы к экзотическим портам, готовиться к появлению первых внуков. Вместо этого уже семь лет она на Оук-Хейвене и берёт всего три недельных отпуска в год — и каждый раз проводит их с матерью в Индиане. Либби нравится Сара, но она не понимает её совершенно.

Когда Сары нет, её заменяет Мардж — загадочная женщина лет пятидесяти с лишним, не такая умная, как Сара, и смешная примерно как грибок на пальцах. Есть основания подозревать, что Мардж — офицер в армии, хотя, скорее всего, в российской, где улыбаться разрешают только когда ты в кого-то выстрелил или удачно вторгся в другую страну.

Теперь, в ранней темноте, за островом Рингрок, первая молния разветвляется в облаках и вонзает свои светлые зубья в огромную тёмную тарелку озера. Либби отсчитывает три секунды, прежде чем этот фейерверк догоняет удар грома, потом отсчитывает ещё три — и Сара выходит из дома и зовёт её внутрь.

Поднимаясь по ступенькам на веранду, Либби говорит:

— Знаешь, мне в тысячу раз вероятнее случайно отрубить себе топориком пальцы на ногах, чем получить удар молнией.

— В тысячу раз? Это предполагает, что ты ужасно неуклюжая девочка. Чтобы проверить твою гипотезу, почему бы тебе не принести топорики и не потренироваться здесь, на лужайке? Через час посмотрим, ты кучка тлеющих останков или просто девочка, у которой по-прежнему по пять пальцев на каждой ноге.

— Ты куда язвительнее, чем Мэри Поппинс.

— Могу быть и послаще, если ты предпочитаешь.

— Фу, уволь. Сахар прибереги, — говорит Либби, открывая сетчатую дверь. — Ты мне нравишься такая, какая есть.

Сегодня в воздухе что-то странное — какое-то свойство надвигающейся грозы, вайб, который подталкивает Либби отбросить осторожность и надавить, добиваясь ответов, которых ей прежде никак не удавалось получить, словно это её последний шанс.

— Мне всё-таки интересно, почему ты здесь, на Оук-Хейвене, а не где-нибудь поинтереснее — капитаном индустрии, или техномагнатом, или матерью двенадцати детей.

— Двенадцати! — восклицает Сара, следуя за Либби в дом. — Так мне что, рожать помётами?

— По-моему, ты очень плодовитая. Серьёзно. Почему ты здесь?

Сара закрывает дверь и поворачивает засов. Дом запирают наглухо каждую ночь, хотя на Оук-Хейвене больше никто не живёт, а материк в милях отсюда. Роли объяснял этот распорядок тем, что даже плохие парни достаточно умны, чтобы пользоваться лодками.

— Мне здесь нравится, Либби. Я здесь счастлива. И вообще, мне больше негде быть после…

— После чего?

— После того, где я была. Тема закрыта.

Как минимум последние два года Либби уже достаточно взрослая, чтобы чувствовать: под Сариной показной довольностью лежит давняя печаль. Сара сделала нечто, о чём жалеет, и по какой-то причине это сожаление ограничивает её возможности в жизни.

Стоя в прихожей, Сара берёт одну из ладоней Либби в обе свои и целует. Она вообще склонна к таким нежным проявлениям привязанности отчасти потому, что такова её