нему шланг с гелием. Когда клапан открыли, оболочка стала надуваться. Сначала она напоминала тыкву-горлянку, но постепенно обрела форму полной луны. Облако туго завязал горловину веревкой, спросив: «Are you ready?» Мы хором крикнули: «Yes!» – и В. распахнул дверь ангара и запустил шар в небо, подернутое легкой дымкой облаков. Шар удалялся к облакам, становясь все меньше, пока не превратился в крошечную белую точку.

Когда мы говорим «Антарктида», это звучит как нечто очень далекое от нас. Но, оказавшись здесь, я поняла – все в этом месте управляет нашей жизнью. Южный и Северный полюса, словно гигантские руки, перемещают воздушные массы и океанические течения планеты. Изменения, происходящие здесь, влияют на всю Землю и формируют наш быт. Даже при бесчисленных неопределенностях, связанных со словом «климат», таких как перемены, кризисы, а порой войны и катастрофы, мысль о том, что ученые по всему миру каждый день в одно и то же время запускают шары для изучения неба[30], становилась лучиком надежды.

После полудня, когда я наконец села за стол смотреть редакторские правки из Кореи, в комнату вошла Ирене. Она встала рядом и заговорила:

– Мне сказали, что ты писательница.

Я кивнула и рассказала, что пишу заметки о жизни станции для газеты, но также в будущем хочу написать художественную книгу об Антарктиде.

– А, вот оно как. – Ирене на мгновение задумалась, затем неожиданно добавила: – Я однажды видела привидение.

– Привидение? Ты правда его видела? – Я намеренно сделала акцент на прошедшем времени.

Ее голос, несколько бесполый и чуть хриплый, напоминал порыв антарктического ветра.

– Да, видела.

Я не верю в привидения, но обожаю само это слово. Когда эти бесплотные сущности проплывают мимо, то, как бы мы ни погрязли в своем материализме, по спине пробегает холодок. Именно он заставляет нас оглянуться и усомниться. В таком случае привидения существуют, чтобы заставить нас думать.

Там, где собираются люди, неизбежно появляются и привидения. Ирене ощущала их по всей Антарктиде – чаще всего это были следы тех, кто покинул мир в этих льдах. Ее обескураживающее признание плавно перетекло в разговор о трауре по ушедшим людям.

Все это время мне не давал покоя один эпизод из биографии британского исследователя Эрнеста Шеклтона. Чудом выжившие после кораблекрушения моряки, достигнув земли, выплеснули накопившиеся страх и ярость, убив пингвинов. Хотя тогда многие полярники употребляли пингвинов в пищу, те убийства были актом чистой жестокости – существа, никогда не видевшие человека и не понимавшие степени опасности, стали жертвами слепой агрессии.

Нынешняя Антарктида, столь прекрасная и мирная под летним солнцем, хранит в своих льдах истории этих смертей. Шеклтон, проявив выдающиеся лидерские качества, вернул всю команду домой, но некоторые, оказавшись на родине, покончили с собой. Физически они приплыли из Антарктиды, но травма преследовала их, точно привидение. А может, все было наоборот: континент принял их страдания, а цивилизация превратила их в привидения, лишив возможности вписаться в человеческий мир.

– Все эти несчастные случаи, которые происходили здесь… Трагедии…

Ирене произнесла это, рассеянно глядя на береговую линию за окном. Над рабочим столом будто сгустился холодный воздух.

– Ты и об этом будешь писать? – спросила она.

Я не ответила. Многие медиа, рассказывая об Антарктиде, излишне драматизируют, делая акцент на изоляции и таинственности континента, но мне это не интересно.

Мы обменялись адресами электронной почты. Ирене пообещала прислать материалы о своем проекте «Реки атмосферы», а я – сообщить, когда в газете выйдет статья о ее команде.

По Антарктиде нельзя ходить в одиночку, но даже и без этого здесь сложно чувствовать себя одиноким. Даже когда я отставала от группы, пространство между нами заполнял ветер – и восхищение этим континентом соединяло меня с природой.

Разглядывая забытые Ирене перчатки, я снова вспомнила биографию Шеклтона. Часть, которую я намеренно выписала в блокнот, была не о жестокой бойне:

«Когда мы шесть часов подряд шли через безымянные горы и ледники в глубине острова Южная Георгия, нам всегда казалось, что нас не трое, а четверо. Тогда я не стал говорить об этом команде, но позже Уорсли признался мне: „Капитан, при переходе через перевал у меня было странное ощущение, будто с нами идет кто-то еще“. Крин подтвердил, что чувствовал то же самое. Но стоило нам вернуться в человеческий мир – и таинственный спутник, который вел нас все это время, будто исчез».

Теплее, еще теплее

Мы с командой метеорологов отправились на гору Каябон, чтобы демонтировать сломанную метеовышку. Несколько лет назад Хон и Камилла установили ее для измерения уровня углекислого газа, но суровые антарктические ветра сократили срок ее службы.

Мне сказали, что это будет «легкая прогулка», поэтому я явилась на место встречи недостаточно подготовленной. Профессор Хон сразу спросил, почему я так легко оделась, пояснив, что ветер здесь ледяной даже в ясные дни.

– Да вроде бы нормально, – неуверенно улыбнулась я.

– Нет, так не пойдет. Наденьте что-то потеплее.

Пришлось вернуться в комнату и надеть самые толстые штаны, какие у меня были.

– Это еще что за штаны? Я давно уже удивляюсь, что это у вас за странные вещи такие, – покачал головой профессор Хон.

– Штаны для горных походов, я их сама покупала.

– Нет, так не пойдет. Нужно носить только стандартную форму, которую вам выдали на станции, тогда не будет проблем. Переоденьтесь.

Получив очередной «от ворот поворот», я надела штаны, которые мне одолжили в лаборатории. «Теперь-то все в порядке?» – понадеялась я. Но профессор Хон лишь округлил глаза:

– И это все? На вас же только нижний слой! А верхний?

Если немного утрировать, получалось, что я собралась идти в одном термобелье. Профессор терпеливо объяснил, что такое верхний слой, похожий на комбинезон, и отправил меня переодеваться в третий раз. Поход на Каябон даже не начался, а я уже набегалась и устала.

– Вы все это время ходили без верхнего слоя? Это же опасно! – Профессор Хон аж побледнел.

Так, спустя две недели в Антарктике, я наконец узнала, как правильно одеваться. А все остальные узнали, какая я растяпа (впрочем, вряд ли это было для них новостью): нам ведь наверняка рассказывали об одежде во время инструктажа.

– Конечно опасно. Мы все обязательно надеваем верхний слой. Разница огромная, – поддержала Камилла.

До этого момента я хранила этот комбинезон в шкафу, гадая, зачем он вообще нужен. Я в очередной раз побрела обратно в комнату и вернулась уже в нем. Профессор Хон наконец одобрительно кивнул, а Камилла со смехом протянула мне согревающие стельки.

Даже