Оставив штамп в коридоре на старинном одноярусном низком шкафчике, я уже собиралась уходить, как вдруг заметила надпись на белой доске. Вспомнив фразу «Вы это специально?» (то объявление исчезло несколько дней спустя), я задержалась, чтобы прочитать следующее: «Хочу кимбап». Автором этой трогательной декларации любви к корейской кухне оказался Клаудиу, исследователь из международной команды, которого мы называли Облако. Его страсть к кимбапу была настолько сильна, что каждую неделю, когда появлялось меню, он первым делом искал в нем заветное слово. «Может, сделать ему кимбап, если шеф разрешит?» – подумала я. Уж с кимбапом-то справлюсь, я же кореянка.

Ученые-иностранцы не хуже нас уплетали корейские блюда – холодный суп с курицей, рис с лапшой чапчхэ, густую похлебку из тертых соевых бобов – все без разбору. Они уже так хорошо разбирались в нашей кухне, что даже не поддавались на провокации вроде: «Попробуйте огненную куриную лапшу Buldak – это наше самое популярное блюдо!» Вместо этого с подозрением уточняли: «А вы сами-то это едите?»

Мы с докторами Л. и М. и Вектором, изображавшие из себя истинных поклонников острого (я даже демонстративно обмакнула красный перчик в острый соус кочхуджан!), в ответ отрицательно качали головой.

Однако предпочтения у всех были разные. Ирене терпеть не могла сушеный минтай из нашего продуктового запаса, а В. не мог справиться даже с обычным пибиммёном, лапшой в остром соусе, не то что с огненной куриной. Однажды, в день самообслуживания, доктор Л. приготовил ему лапшу. В. ел с видимым удовольствием, но вдруг встал из-за стола и сходил за майонезом. «Наверное, чтобы смягчить остроту», – подумала я. Однако затем его уши почему-то стали краснеть, и вскоре доктор Л. вскрикнул от удивления:

– Боже, В.! Это же майонез с васаби!

Сожалея о том, что не заметили этого раньше, мы стали наперебой советовать ему выпить воды, слить соус, а то и вовсе промыть лапшу. Затем, пока мы завершали набор калорий наваристым картофельным супом, перед нами появился М. с большой коробкой из-под салфеток. Устав бесконечно мыть посуду, доктор М. решил, что вместо психологически и эмоционально затратной игры в «камень, ножницы, бумага» следует целиком положиться на удачу. Он предложил честную и демократичную лотерею для определения посудомойщиков. Даже подготовил инвентарь.

Он принес шарики для пинг-понга по количеству участников и на одном из них написал издевательское «Спасибо за труд!..». Господин Хон, который до этого играючи одерживал победы, подавляя противника взглядом, выглядел слегка смущенным. Мы с доктором М. и Камиллой часто ему проигрывали. Иногда, когда оставались только Хон и Камилла, я подбадривала ее: «Не смотрите ему в глаза!» – но это не помогало. Победители продолжали выигрывать, и в итоге М. придумал то, что должно было полностью изменить ситуацию.

Доктор М. тщательно перемешал шарики для пинг-понга и лично обходил всех, предлагая вытянуть жребий. Он мягко улыбался, но все же в нем чувствовалось какое-то коварство. В этой улыбке сквозила тихая решимость наконец покончить с несправедливостью.

«Да что такого в этом мытье посуды», – подумала я, вытянув шарик и уставившись на каллиграфический почерк М. Надпись гласила: «Спасибо за труд!^^». На мгновение я ощутила разочарование: ну что ж, у меня, оказывается, ни навыков игры в «камень, ножницы, бумага», ни удачи.

Так я вновь проиграла. Я закончила мыть посуду и уже собиралась уходить, когда Вонпаго спросил, не хочу ли завтра утром посмотреть на запуск метеозонда. «Наконец-то!» – обрадовалась я, а после того, как мы договорились о времени, я поспешила в комнату, чтобы закинуть в стирку вещи: нижнее белье, носки, футболки, которые носятся в режиме нон-стоп, и – самое главное – полотенца. Среди всех вещей, привезенных из Кореи, я забыла самое необходимое для обладателя длинных волос – полотенца. На станции выдали всего два (второе и то пришлось выпрашивать), так что приходилось стирать полотенца почти ежедневно.

Так подошел к концу мой очередной день в Антарктиде, и я стала готовиться ко сну. Книга возле кровати, как обычно, лежала непрочитанной, но я успела сделать короткую запись в дневнике. Последней строкой этого дня стали следующие слова: «Кажется, на этом континенте я совсем оттаяла».

* * *

На следующее утро я встретилась с Вонпаго у входа в исследовательский корпус, и мы отправились к лаборатории наблюдения за верхними слоями атмосферы. Это оказалась закрытая зона в отдалении от основных лабораторий, и там не было ни транспорта, ни радиосвязи. Как только я зашла внутрь, мое внимание привлекло то, как много здесь разного оборудования. Снаружи здание напоминало обветшалый склад, но, вопреки этому, обстановка внутри была как в научной фантастике: повсюду мигали кнопки, большие и маленькие, радары и компьютеры получали данные о радиоволнах и собирали информацию.

– Что это все такое? – спросила я. Вонпаго и сам до конца не знал, что есть что, но объяснил, что всем этим оборудованием пользуются исследователи атмосферы, а данные отсюда передаются напрямую в Южную Корею.

Он показал на один из аппаратов:

– Вот этот измеряет черный углерод, который образуется от сжигания отходов. Мы отслеживаем его концентрацию в атмосфере.

– Неужели в небе над Антарктидой есть что-то подобное? Оно кажется абсолютно чистым!

Вонпаго объяснил, что частицы попадают сюда двумя путями – образуются на станциях, либо их приносит ветер с других континентов. Провода и трубы переплетались, словно лианы в джунглях. Большинство приборов ученые собирали здесь вручную, перевозя их по частям. Наблюдение за небом в Антарктике оказалось делом, требующим не только ума, но и рабочей силы. Особенно меня поразил прибор для измерения «семян облаков»[29] – термин, который заставляет сердце любого собирателя красивых слов биться чаще. В соседней комнате исследователь по прозвищу Облако как раз изучал данные с антенны на крыше, к которым вскоре должны были добавиться новые показания с метеозондов.

После долгой работы за компьютером Облако внезапно поднялся и первым вызвался идти запускать метеозонд. Мы переместились в огромный ангар, похожий на хранилище для самолетов – просторный настолько, что мог бы вместить небольшой авиалайнер. В. достал метеозонд в виде шара. Бежевая оболочка была аккуратно сложена в прозрачный пакет размером с ладонь. Я забеспокоилась, не вредит ли ежедневный запуск шаров окружающей среде, но оказалось, что они сделаны из биоразлагаемого латекса – и со временем превращаются в однородное вещество, которое смешивается с землей.

– В., а перчатки где? – спросил Облако.

В. переспросил у Вонпаго, нет ли запасных, но в итоге ему пришлось сходить за ними обратно в лабораторию. Вонпаго объяснил: перчатки нужны, потому что на поверхности шара есть особое порошковое покрытие.

Вскоре шар высотой с подростка был расправлен, и Облако подключил к