Х. улыбнулся. Магеллановы Облака – самые крупные и яркие в зоне нашей видимости молодые галактики, где рождаются новые звезды. Мне показалось, что ему это очень подходит.

Вернувшись в комнату, я прочитала письма и положила их у окна – так, чтобы можно было перечитывать их снова и снова. А тем вечером, получив сообщение от Камиллы, я направилась в лабораторию метеорологической команды. На экране компьютера светилась надпись: «Богослужение мирянским чином на станции „Седжон“ в Антарктиде». Материалы подготовил Андреа.

Только тогда я поняла: то, что я считала неформальной встречей для общения, на самом деле было службой, проводимой в соответствии со строго определенным порядком. Отсюда и название – «Богослужение мирянским чином». Я растерялась – ведь пришла будто на чаепитие, с молитвенным дневником. Но Камилла успокоила меня и попросила в конце прочитать что-нибудь из моих записей, если найдется что-то соответствующее моменту.

Так должно было начаться мое первое антарктическое богослужение… Но вдруг зазвонил телефон Андреа. Звонила его маленькая дочь (набирала, конечно же, жена). Молчаливый и задумчивый Андреа вдруг преобразился: говорил с ребенком нежным, игривым тоном, расспрашивая, сыта ли она, хорошо ли спала, сухой ли подгузник. Только тогда я увидела в сдержанном мужчине тепло, которое он обычно не показывал.

Мы могли проводить службу без священника, поскольку в Евангелии от Матфея есть следующие слова: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Я всегда любила этот стих, но здесь, на краю Земли, где природа сохранила почти первозданный вид, он звучал особенно пронзительно.

Будучи верующей, я не могла не размышлять о безграничной силе природы, о ее гармонии, о том, что они значат для человека и для Бога. Всякий раз, глядя на сверкающие на солнце дрейфующие льдины, на то, как оживают трава и мох во время краткой оттепели, на пингвинов, почти утративших свой детский пух, я все острее ощущала свое место в этом мире, я была лишь малой частицей мироздания. Вне зависимости от религиозных взглядов, Антарктида смиряла меня, вводила в рамки природного порядка и постоянно напоминала о возвышенном. Здесь я переживала тот самый опыт божественного присутствия, который называется нуминозным, – странную смесь всепоглощающего благоговения, религиозного трепета и пугающего восторга.

Готовясь к поездке, я боялась столкнуться со смертью. Дикая природа неразрывно связана с циклом «есть или быть съеденным», и меня тревожила мысль о том, как я отреагирую, увидев поморников, уносящих птенцов пингвинов. Но я прибыла в разгар антарктического лета, когда пингвинята уже достаточно подросли, чтобы давать отпор хищникам, и, как ни странно, я ни разу не увидела ничего подобного.

Вместо этого следы смерти то и дело представали передо мной в каком-то обыденном виде. Чаще всего это были китовые кости, – возможно, некоторые животные погибли естественной смертью, но большинство костей явно осталось со времен китобойного промысла. Они служили своеобразными указателями, отмечавшими вход в деревни пингвинов, тюленей и, по непонятной причине, дорогу к вертолетной площадке. Порой кости были разбросаны так естественно, что становились частью пейзажа. Каждый раз, встречая эти следы смерти, я сохраняла невозмутимость – не равнодушную, но и не эмоциональную – и делала фотографии.

После завершения антарктического богослужения, где молитвы сменялись чтениями и проповедью, Камилла попросила меня прочитать отрывок из молитвенного дневника. Это был трогательный знак внимания с ее стороны. Я раскрыла страницу и прочла слова из Евангелия от Иоанна: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам».

Одновременно с нами в лаборатории находился Вонпаго и молча продолжал заниматься своими делами. Хотя мы, должно быть, мешали его работе, он, как всегда, отнесся к этому с пониманием и добродушно махнул рукой: «Ничего страшного». Я спросила его о воздушных шарах, которые международная команда запускала каждый день.

– Хотите, вместе сходим посмотреть? – неожиданно предложил он.

– А можно? Я бы с удовольствием, – обрадовалась я.

До этого момента я не могла определиться со своей ролью здесь. Я приехала как журналистка, но после визита предыдущей съемочной группы исследователи смотрели на меня с опаской – будто я вот-вот начну ходить за ними по пятам с разными вопросами. Поэтому, за исключением официальных интервью, согласованных «наверху», я вела себя как обычный член команды по изучению экосистем.

Такая моя пассивность оказалась преимуществом. Я по-прежнему была посторонней, но уже не требовала особого отношения – и вроде как стала своей, хотя бы наполовину. Л. Б., младший научный сотрудник двадцати пяти лет (он и Е. были самыми молодыми на станции), однажды даже пригласил меня в спортзал:

– Приходите вечером, у нас там многие тренируются – будет весело.

Я замялась:

– А если я помешаю? Вдруг это вызовет неловкость? – Даже в Антарктиде я не могла избавиться от этой привычки: я хотела сблизиться с людьми, но не знала, насколько это уместно.

Тогда Л. Б., удивительно похожий на актера Ким Сухёна, округлил глаза:

– Что вы! Все будут только рады! – и произнес фразу, которую я запомнила навсегда: – Ну а если даже они и не обрадуются – что с того? Тоже опыт.

Возможно, благодаря этим словам я стала чуть смелее в общении с людьми, которые давно вызывали у меня интерес. В их числе были исследователи K° и Ян, специалисты по экологии прибрежных зон, нырявшие в ледяные воды Антарктики, и Ан, увлеченный изучением бокоплавов, этих необычных живых существ. Я стала искать возможности присоединиться к ним в их работе.

Но перемены происходили не только со мной. У доктора М., прежде усталого, как шпинат в том его эксперименте по изучению стрессовых реакций у растений, постепенно изменился взгляд. В какой-то момент он стал необычайно активно проводить наблюдения и эксперименты. Я решила, что главным катализатором этих перемен был мистер Хон. Хотя М. называл себя интровертом, оказалось, что он умеет ясно выражать свои мысли и искренне улыбаться. Его сияющие глаза и открытое выражение лица делали даже самые резкие слова безобидными, но в спорах он никогда не сдавался. А мистер Хон, любивший интеллектуальные дискуссии, стал ему отличным напарником.

Той ночью, возвращаясь в комнату, я случайно встретила Ана и осторожно спросила, можно ли мне присоединиться к сбору бокоплавов. Реакция – восторженное «Вы правда этого хотите?!» – была неожиданно эмоциональной для этого обычно сдержанного человека. Позже я узнала причину: для выхода в море нужна была команда из по меньшей мере двух человек, а место сбора этих ракообразных находилось далеко от станции. Но в тот момент я не подозревала о предстоящих трудностях и спокойно уснула, полная предвкушения будущей встречи с «членистоногими из класса ракообразных, отряд бокоплавы».

Прогулки