Мгновенно перескакивая через,

Я топором валю скуластый череп,

И — поминайте, как его зовут!

Его столкнул, на дровосек сел снова:

«Один дошел, теперь прошу второго!»

Однако финал стихотворения придумать было нельзя — в нем отражались чувства, которые после такого события остаются в душе на много лет:

И вот таким я возвратился в мир,

Который так причудливо раскрашен.

Гляжу на вас, на тонких женщин ваших,

На гениев в трактире, на трактир,

На молчаливое седое зло,

На мелкое добро грошовой сути,

На то, как пьют, как заседают, крутят,

И думаю: как мне нс повезло!

Да, вот это ощущение: «как мне не повезло!» — сопровождает тебя при встречах со всеми красотами и радостями мира, в который ты вернулся, и непонятно откуда возникает — глухим протестом…

Это чувство вновь появилось сегодня за шашлыком и хорошим вином, и чем-то возникновение этого чувства было обязано лейтенанту со смешной фамилией Высик — то ли какой-то его реплике, то ли какому-то жесту. Но, понимал теперь Буравников, он разглядел в Высике такого же «веселого волка», каким был сам, и Высик учуял в нем точно такого же «веселого волка», они оба учуяли глубинное внутреннее родство — родство тех, кто видел смерть глаза в глаза и теперь, не боясь ее, тем более ценит настоящие, а не «раскрашенные», ежедневные подарки жизни. Ценит и шашлык, и удобную постель, и табак, специально пересылаемый из советского посольства в Лондоне, и сырой запах первой весенней травы, и первый запах черемухи, и ясную звездочку в вечернем чистом небе, и блеклый кирпич огромных городов, и зависающую над городом ноту неведомой песни, готовой зацепить тебя и войти в твою жизнь… Тем более ценит, что знает: он способен в любой момент от всего этого отказаться. Именно это умение — ценить и отказываться, в людях определенной породы взаимопереплетенное и неразрывно вместе существующее, было для Буравникова важно.

Недаром и Лермонтов пришел на память.

Буравников знал только один способ отрешиться от прошлого: работа. А порой случалось так, что резкие воспоминания подхлестывали мысль, и приходили идеи и решения, которые иначе ни за что не пришли бы, и тогда уже забывалось все на свете. Похоже, и сегодня был такой случай.

Это и стало одной из причин бессонницы Буравникова. Ушибленный воспоминаниями, он вдруг понял, как можно решить поставленную перед ним — не кем-нибудь, а лично им самим — задачу.

Надо было всего лишь сделать поправку на время. Да, надо допустить, что и в этих процессах время нужно рассматривать не как постоянное, а как относительное, зависящее от скорости, согласно Эйнштейну. А если время меняется, в зависимости от того, с какой скоростью протекает процесс, пусть даже меняется так незначительно, что никакими приборами пока не зафиксировать, пусть изменчивость времени — это всего лишь математическое допущение, вводимое для того, чтобы все формулы обрели равновесие и гармонию — тогда все сходится.

Сходится на теоретическом уровне. Вопрос в том, как все это воплотить в практические эксперименты. Но это уже второй вопрос.

Можно считать, задача решена, и Буравникову радоваться бы.

Но он не радовался.

То, к чему вело его открытие, было настолько страшно, что он не знал, решится ли когда-нибудь огласить свои выводы, решится ли вообще доверить их даже клочку бумаги в самом черновом и схематичном виде.

В Буравникове давно не было тщеславия первооткрывателя, не было жажды прославиться и навеки попасть в историю науки. Однако в нем жила дотошность исследователя — не азарт даже, а стремление добраться до истины, установить истину ради нее самой. От истины никуда не денешься, это он давно усвоил. И остановиться в страхе на шаг от истины было для него почти невозможно. А если из-за этой, явленной наконец ему, а затем и миру, истины окажется снятой одна из страшных печатей, о которых они сегодня говорили? Так тому и быть, выходит? Или, может быть, истина настолько превыше всего, что мы, снимая печати, устремляемся не к гибели, а к новому прекрасному миру — потому что истина сама все выправит в конечном итоге? И попытки солгать, сокрыть ее страшнее любой бездны, которая за ней открывается?

Буравников думал о том, что, условно, то, к чему вело его открытие, можно было бы назвать созданием нового Голема — неуязвимого воина, способного разрушать города и миры, дай ему волю. Некогда, в конце шестнадцатого века, Голема создал в Праге легендарный Бен Бецалель. Буравников не верил, конечно, в эту легенду. Да, думал он, в то время над Еврейским Городом Праги действительно нависла опасность погрома. И мудрый Бен Бецалель должен был что-то придумать, чтобы отпугнуть сброд, который на запах будущей крови и наживы начал подтягиваться со всей страны. Он и придумал. Буравников не верил даже в то, что Бен Бецалель объявил Големом — живой куклой, рукотворно созданной из глины — какого-то сумасшедшего неимоверной силы. Скорее всего, Бен Бецалель пустил слух, что им создан неуязвимый воин — и толпа, зная его славу алхимика и колдуна, поверила ему. Пустой слух стал лучшей защитой.

Хотя этот пустой слух прельстил всю Европу. Великая Елизавета так поверила в него, что отправила в Прагу своего лучшего шпиона, Джона Ди. Джон Ди, работавший «под легендой» великого алхимика, был вхож во все царственные дома Европы — алхимия тогда была в почете. Джон Ди вместе с резидентом английской контрразведки в Праге Эдуардом Келли должен был выведать секрет Голема — и тогда Елизавета создала бы целое войско Големов, чтобы выпустить это войско на Испанию, чтобы разгромом Великой Армады дело не ограничилось, чтобы Испания была стерта с лица земли. Но правившие Чехией Габсбурги — союзники Испании — поймали Ди и Келли. Попытка выведать секрет Голема оказалась чуть ли не единственной неудачной миссией великого шпиона.

Существовал Голем или нет, но Бен Бецалель и впрямь обладал великими знаниями. Он говорил в своих трудах о том, что ядром, центром любой материи является чистая энергия, что материя становится материей, когда обретает измерения, исходящие от этой нематериальной точки, от этого ядра, что одним из этих измерений является время, которое становится таким же относительным, как и все другое, что при возникновении перехода энергия-материя возникают «вибрации энергии» (внутриатомные процессы?), как это называл Бен Бецалель, и что непродуманное вмешательство в эти