шаг, будто собираясь окончить на этом разговор и уехать, но потом обернулся к Высику. — А еще, чтобы ты знал, он, как мне высокие товарищи рассказали, на Колыме убил человека. Только, естественно, доказательств этому не было.

— Естественно?..

— Вот именно. Для тех мест и обстоятельств. Очень он блатных раздражал, всем своим видом и поведением…

— Догадываюсь… — пробормотал Высик.

— Улавливаешь? В общем, решили они его зарезать. А потом одного из верховодов, матерого уголовника, не помню, как его звали и какая у него была кличка, обнаружили близ лесоповала с раскроенной головой. По всему получалось, что он свою стаю на Буравникова повел, а как Буравников ему череп топором просадил, так вся стая и разбежалась. Но, естественно, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Нашлись даже свидетели, что этот тип сам себе голову снес, забавляясь тем, что топор вверх подкидывал и ловил, да один раз не поймал. Буравникова на всякий случай в карцер кинули, но никаких признаний из него не вышибли. — Опер и Высик обменялись взглядами, в которых явно читалось недоговоренное: «Хорошо, в карцере его не угробили, а то и лагерное начальство могло бы вслед за следователями пойти под расстрел». — После этого уголовники больше к нему не лезли. А скоро и сам Буравников покинул лагеря…

— Словом, никаких доказательств и вправду нет, — подытожил Высик.

— Ну, мы-то с тобой понимаем, что есть такая очевидность, которая никаких доказательств и не требует, — сказал опер. — А я к тому тебе это рассказал, чтобы ты все учитывал многосторонне. Будь здоров.

Высик посмотрел, как отъезжают машины, повернулся и побрел в свой кабинет. На востоке, между небом и землей, намечалась тонкая-тонкая полоска света. Сумерки она еще не разгоняла, но сумрак приобретал уже другие оттенки особой синевы, где-то прозрачной, а где-то совсем густой. Новый день был на подходе.

В это время академик Буравников не спал. Он сидел у окна своей спальни на втором этаже и, глядя на первые проблески рассвета, раскуривал очередную папиросу.

Он думал о многом, в том числе и о Высике… Высик чем-то напомнил Буравникову при всей внешней несхожести комиссара Мегрэ, занятного героя довоенных романов молодого французского автора, некоего Сименона, которые Буравникову возвращавшиеся «испанцы» привезли из Парижа. Интересно, где сейчас этот Сименон? Пишет ли? Надо будет спросить кого-нибудь, кто поедет во Францию, пусть привезет новенькие вещи, если они есть, похоже, это будет безопасно, «наймитом империализма» и «гнилым либералом» Сименона, кажется, еще никто не объявлял, в отличие от Ремарка, к которому Сталин по каким-то непонятным причинам воспылал прямо-таки личной ненавистью, и теперь даже при простом перечислении в газетной статье имен писателей-антифашистов имя Ремарка часто опускалось… Интересно, чем он так не угодил? Где попал не в бровь, а в глаз?

(Отметим, что Буравников припомнил размышления этой ночи много лет спустя, на исходе своих дней, когда дочь привезла ему самиздатовскую перепечатку «Бодался теленок с дубом», и он с изумлением прочел, как министр культуры сказал Солженицыну со вздохом облегчения после «воспитательной» беседы с ним: «Слава богу, вы не Ремарк…» Поколение чиновников, взращенное при Сталине, накрепко и навсегда усвоило, что Ремарк — это нечто донельзя возмутительное, гадкое и опасное по духу. И хотя Ремарк со времен хрущевской «оттепели» вновь пошел миллионными тиражами, но отношение «старой гвардии» к нему не очень изменилось.)

А в Высике были и та же основательность, что в литературном комиссаре с берегов Сены, и та же готовность выслушать, замаскированная под суровость, и, надо думать, между хорошим вином и яблочной водкой Высик тоже выбирал бы яблочную водку… Но и наплевать на «права обвиняемого» он тоже способен, если у него не останется сомнений в своей правоте, если он будет твердо знать, что допрашивает преступника.

Буравникова сильно разбередила и всколыхнула встреча с довольно необычным офицером милиции. Яркими, язвящими образами ожило очень многое из того, что он желал бы забыть, закрыть от самого себя навсегда, как наглухо затворяют ворота.

Нет, он ни о чем не жалел. Он давным-давно понял, что единственный способ достойно пройти по жизни — это «блюсти породу», придерживаться определенных норм и правил поведения, как бы все шавки-прихлебатели эти нормы и правила ни облаивали и ни охаивали. Он гордился своим умением выстроить стиль собственной жизни, тщательно и щепетильно следил, чтобы этот стиль не нарушался, не давал трещин и прогибов под напором внешних обстоятельств. Он заранее положил, что не изменит своему стилю — этакому стилю «провокационного аристократизма» или «аристократической провокации», называй, как хочешь — даже если попадет в лагеря. И он этому стилю не изменил. Конечно, трудно пришлось. Но с того момента, когда он бестрепетной и твердой рукой раскроил быкоподобному и низколобому Баркуну череп, заводилы лагерного отребья и, по негласным приказам лагерного начальства, «воспитателя и усмирителя слишком нахальных» политзаключенных, практически все трудности у него закончились.

Он не жалел об этом, не переживал за случившееся и в грехе убийства не каялся ни в коем случае. Он знал, что должен поступить так, именно так, а не иначе — и чтобы его самого не убили, и чтобы его смерть в любом случае не стала бы смертью бессловесного скота на скотобойне, не обратила бы всю его жизнь в ничто, доказав, что любое достоинство может быть втоптанным в грязь. Он не думал о том, что по неписаным лагерным законам его никто не выдаст, потому что «кто выжил, тот и прав». В то же время миг сверкнувшего лезвия топора и крови на белом снегу был из тех моментов биографии, которые следует отодвинуть от себя, отрешиться от них так, будто все это происходило не с тобой, будто ты вспоминаешь кадр из кинофильма, не имеющего никакого отношения лично к тебе.

Конечно, ему повезло.

Или не повезло?

А если не повезло, то в чем?

Много лет спустя (еще до того, как он откроет великолепный роман Домбровского «Хранитель древностей») в руки Буравникову попадут ходившие в списках стихи Домбровского — стихи, настолько точно изображающие эпизод из его собственной жизни, что закрадется подозрение: да о себе ли Домбровский пишет? Может, до него дошел случай с Буравниковым, и он поэтическим воображением примерил этот случай на себя?

Меня убить хотели эти суки,

Но я принес с рабочего двора

Два новых навостренных топора.

По веем законам лагерной науки

Пришел, врубил и сел на дровосек;

Сижу, гляжу на них веселым волком…

...