с соседкой и пока ещё меня не заметившую. Я выразительно покрутил пальцем у виска и схватился за голову.

Ты с ума сошёл⁈ Зачем ты с ней связался?

Ловчинский развёл руками. Мол, я не виноват, так получилось. И рассмеялся.

— Ну, воля твоя. — Я пожал плечами. — Моё дело — предупредить.

Тут раздался третий звонок, и начала гаснуть люстра. Занавес поднялся. Опера началась.

* * *

Во время антракта я решил Ловчинского не разыскивать. Он ведь ничего мне не рассказывал о своих отношениях с Норд. Хотя, с другой стороны, мы толком и не общались: я, едва придя в управление, погрузился в дела, а Володя очень скоро умчался на вызов. Как бы там ни было, показывать мне свою спутницу или нет, решать Ловчинскому. Если захочет, подойдёт во время антракта, я не прячусь.

Ловчинский не подошёл. Зато пока мы с Зубовым пили в буфете шампанское, появился служащий, провожавший нас в ложу, и негромко сказал, что после спектакля меня будет рад видеть в своей гримёрке Леонид Витальевич.

Имя и отчество были произнесены с таким благоговейным придыханием, что я понял: речь о Совинове. Сам-то, разумеется, если и знал, как зовут певца, то давно позабыл.

— Передайте, что сочту за честь, — учтиво сказал я. — Благодарю за приглашение, зайду непременно.

Служащий поклонился и убежал.

Во время второго действия, как и во время первого, мне пришлось краем глаза приглядывать за Зубовым — чтобы не заснул. В антракте чрезвычайно оживлённый, через пять минут после того, как открылся занавес, Зубов напрочь потерял интерес к происходящему и начал мучительно зевать.

Я после первого действия был уже опытен и знал, что Зубова надо вовремя толкнуть. Успеть сделать это до того, как на весь театр разнесётся басовитый храп.

Возня с Зубовым время от времени отвлекала меня от сцены. Но там, слава богу, всё шло своим чередом, и можно было не опасаться потерять сюжетную нить.

Давали «Евгения Онегина» — оперу, в которой Совинов исполнял свою коронную арию.

— Не проспи хотя бы это! — прошипел я Зубову, в очередной раз толкнув его локтём в бок. — Сейчас Совинов будет арию Ленского петь.

— Да они тут все уже битый час поют, — проворчал Зубов. — Сколько можно, право слово? Пора бы и честь знать.

Однако в кресле он выпрямился, устремил взгляд на сцену и постарался всем своим видом изобразить заинтересованность.

Из-за кулис вышел Ленский — Совинов, в крылатке и цилиндре. По сюжету он приехал к месту дуэли. Совинов в выразительной позе встал на краю сцены, засыпанной бутафорским снегом, и запел знаменитую арию: «Куда, куда вы удалились, весны мои златые дни».

По окончании арии зал взорвался овациями и криками «браво!», продолжавшимися не меньше четверти часа. Когда публика успокоилась, на сцене появился Онегин. Секунданты развели дуэлянтов.

Прогремел выстрел — стрелял Онегин. Совинов-Ленский схватился за сердце и рухнул на бутафорский снег.

В зале вновь загремели аплодисменты. Занавес опустился.

— А выстрел недурен, — прокомментировал Зубов.

Судя по довольному виду, происходящее на сцене его наконец заинтересовало.

— Да ну, брось, — пожал плечами я. — Это же театр, тут и целиться не обязательно. Главное — чтобы тот, в кого стреляют, упал понатуральнее.

— Ну, упал-то он натурально, не придерёшься.

— Да, с этим не спорю. Сыграно мастерски.

Занавес дрогнул. Я решил, что его поднимают, но после череды бестолковых колебаний из-за занавеса вдруг выбежал Онегин.

— Господа! — Его голос сорвался на крик. — Господа! Ленский убит!

В зале на несколько секунд повисло молчание. А потом начали раздаваться смешки.

— Что вы говорите? Ленский убит?

— Быть того не может!

— И впрямь, который уже спектакль — и ни разу Ленского не убивали.

— Посмотрите внимательнее, вдруг его можно спасти?

— Я не шучу, господа! — Голос Онегина зазвенел отчаянием. — Он мёртв!

В зале снова ненадолго наступила пауза, а потом поднялся шум. Люди повскакивали с мест. Несколько человек побежали к сцене и несомненно полезли бы на неё, если бы путь не преграждала оркестровая яма. Какой-то господин в панике бросился к выходу.

Крики о том, что необходимо вызвать врача, перемежались криками о необходимости вызвать полицию.

— Спокойно, господа! — прогремел вдруг на весь театр зычный голос Ловчинского. Привыкший управляться с социально опасными элементами, командирскими интонациями Володя владел отлично. — Здесь присутствуют представители Государевой Коллегии! Прошу вас сохранять спокойствие. Миша! — Ловчинский махнул мне рукой.

Терять время на спуск по лестнице Володя не стал. Он в одно движение перемахнул ограждение бельэтажа, повис на руках и спрыгнул вниз, в следующий ярус.

Теперь внимание публики переключилось на Ловчинского. Какая-то дама восхищенно зааплодировала.

«А ты что стоишь?» — возмутился Захребетник.

И, недолго думая, тоже полез через ограждение ложи.

— Миша! Ты куда? — вскинулся Зубов.

— Мой тебе совет, Григорий: если хочешь спокойно, без давки получить шинель, ступай в гардероб прямо сейчас, — повиснув на ограждении, отозвался я.

— Сейчас? — переспросил растерянный Зубов.

— Ага. Мне почему-то кажется, что третий акт, как и все последующие, нам сегодня уже не покажут.

С этими словами я спрыгнул вниз.

— Здорово, Мишань, — кивнул мне Ловчинский. И прокричал, обращаясь к публике: — Господа! Прошу вас очистить помещение.

Мы принялись пробиваться к сцене. Проход уже запрудили зеваки, надеющиеся разглядеть, что происходит за закрытым занавесом.

— Разойдитесь, господа! — неся перед собой развёрнутое удостоверение, командовал Ловчинский.

Его уверенный голос действовал, люди расступались.

— Полагаете, что это по вашему ведомству? Господина Совинова убили посредством магии? — К нам обернулся усатый, плотно сбитый человек, стоящий у края оркестровой ямы. — Разрешите представиться: Аркадий Францевич Кошкин, надворный советник. Служу в полицейском управлении. Здесь нахожусь, разумеется, как частное лицо, пришёл послушать оперу. Как и вы, полагаю.

— Именно так. Очень приятно, Аркадий Францевич, — Ловчинский почтительно поклонился. — Я много о вас слышал от Глеба Егоровича Щеглова. Что же касается вашего вопроса относительно ведомства, то пока ничего определенного сказать не могу. Предлагаю совместно осмотреть жертву.

— Согласен с вами, коллега, — Кошкин поклонился также учтиво.

Мы с Ловчинским представились и собирались уже вместе с Кошкиным проследовать на сцену, когда на Ловчинского вдруг налетел вихрь.

— Владимир! Как ты мог оставить меня одну?

Вихрь был одет в длинную узкую юбку и шёлковую блузку, расшитую диковинными цветами. Одной рукой вихрь