— Гав! — поддержала меня Принцесса.

Зубов тоскливо посмотрел на неё.

— Боже мой. Прогулки… В такую рань!

— Ну, мне-то вовсе на службу идти, — попытался утешить друга я. — А ты попробуй вечером лечь спать пораньше. Тогда и подниматься будет не так тяжело.

Зубов глубоко задумался.

— Пораньше? Да разве же это можно? Вечером всегда самая жизнь начинается… — И вдруг он хлопнул себя по лбу. — Ох, Миша! Забыл тебе сказать. Мы ведь приглашение получили.

Зубов придвинул к себе серебряный поднос с корреспонденцией и протянул мне изящный конверт, лежащий в стороне от других.

— Вот, взгляни!

Внутри конверта находилась открытка с изображением Оперного театра. Знаменитый певец Совинов благодарил меня за спасение своего доброго имени и приглашал посетить любой спектакль по моему выбору. К открытке были приложены два билета в ложу.

— Ничего не понимаю, — пробормотал я. — Какое отношение я имею к спасению доброго имени Совинова?

— Ну, как же! — всплеснул руками Зубов. — Ведь этот негодяй Розенкранц, которого ты арестовал, носил личину Совинова. Певец, говорят, когда об этом узнал, пришёл в такое нервическое волнение, что потерял голос, спектакли отменяли несколько дней. Хотя по итогу ему скандал только на пользу пошёл. На Совинова попасть и раньше-то было затруднительно, а сейчас, говорят, вовсе билетов не достать. А тебе он сам приглашение прислал! Предлагаю отправиться в оперу сегодня же. Не стоит заставлять ждать артистическую личность, не дай бог опять голос пропадёт. Билеты тебя и так уж больше месяца дожидаются.

Судя по всему, у Зубова не было и тени сомнения, кому предназначен второй билет.

Я усмехнулся.

— Не знал, что ты такой любитель оперы.

Зубов махнул рукой.

— Ох, да какая разница, опера там, балет или комедия с трагедией! Главное — публика! Вообрази только, какие будут дамы.

— Ты не меняешься, Григорий, — рассмеялся я.

Зубов в ответ горделиво подкрутил ус.

— Кстати, Миша. Получив приглашение, мы с Ириной Харитоновной заказали тебе фрак у моего портного. Так и думали, что сам ты, когда приедешь, тут же с головой нырнёшь в служебные дела и будешь ворчать, что тебе не до того.

— Как так заказали? — удивился я. — Без примерки?

— Я взяла на себя смелость отнести портному ваш запасной мундир, Михаил Дмитриевич, — пояснила Ирина Харитоновна, появившаяся на пороге столовой с кофейником в руках. — Фрак уж давно готов.

— В общем, вечером идём в оперу, — подвёл итог Зубов.

* * *

Когда вечером я в новом фраке приехал к Оперному театру, понял, что относительно популярности Совинова Зубов не преувеличил. Здание театра осаждала толпа.

— Что они делают на улице? — удивился я. — Почему не идут внутрь?

— Билетов нет, вот и не идут, — объяснил Зубов.

Мы с ним, как договорились, встретились под колоннами у входа.

— А для чего же стоят?

— Совинова дожидаются. Надеются увидеть, как он в театр заходит. Им волю дай, на руках туда отнесут.

— Н-да.

Я только головой покачал. Никогда не понимал фанатичного поклонения театральным кумирам. Хотя, справедливости ради, я и к театралам себя причислить не мог, спектакли посещал редко, от случая к случаю.

Внутри, когда я показал приглашение Совинова билетёру, тот всплеснул руками.

— Добро пожаловать, ваше благородие! Обождите буквально одну секунду-с. Вас проводят в ложу.

В ложу нас действительно проводили со всей торжественностью. Перед тем как уйти, провожающий с поклоном вручил нам бинокли, украшенные позолотой и слоновой костью.

Золото, впрочем, присутствовало здесь везде, мне показалось, что я снова попал во владения Великого Полоза. Золотом были украшены колонны, двери, бархатные кресла, огромная хрустальная люстра и светильники на балконах. С тёмно-красного занавеса свисали золотые кисти.

— Шикарно! — оглядевшись по сторонам, вынес вердикт Зубов.

После чего взял бинокль и принялся разглядывать публику. Разумеется, не прошло и минуты, как он воскликнул:

— Миша! Ты только взгляни! Я сражён в самое сердце.

Тут стоит отметить, что сердце Зубова обладало феноменальной способностью оказываться сражённым. Утверждения в духе «я безумно влюблён!» мы с Ириной Харитоновной выслушивали не реже чем раз в неделю. Хотя чего уж скрывать — мне и самому хотелось осмотреться получше. Я взял бинокль.

Долго с интересом разглядывал росписи на потолке и затейливую золоченую резьбу. Зубов показал мне центральную ложу напротив сцены и шепнул: «Царская».

На эту ложу я смотрел с особенным интересом — чем чёрт не шутит, вдруг доведётся увидеть Елизавету? Но бархатные занавеси между золотых колонн были задёрнуты. Если в ложе кто-то и присутствовал, показываться он не спешил.

Я со вздохом повёл биноклем дальше. Взгляд заскользил по собравшейся публике.

В первых рядах сверкали драгоценности, здесь собрались богатые и очень богатые люди. А чем дальше от сцены, тем публика становилась проще. Наверху, на балконах, толпились уже простые служащие, студенты и курсистки. Стульев на всех желающих не хватало, Зубов рассказал, что на балконы верхнего яруса продают даже стоячие места. Весь спектакль, три часа, люди стоят! Вот уж воистину — велико желание послушать Совинова.

Публику я особенно не рассматривал и в первый момент скользнул взглядом мимо. Присмотревшись получше и узнав человека, сидящего в бельэтаже, удивился, но не более. Зато когда я увидел, кто сидит рядом с этим человеком, чуть не уронил бинокль.

— Сумасшедший! — вырвалось у меня. — Я ведь тебя предупреждал!

— Чего ты, Миша? — удивился Зубов. Он уже вовсю перемигивался с какой-то дамой. — О ком ты говоришь?

— Да вот, взгляни.

Я показал кивком. В ложе бельэтажа, у самого барьера расположился мой друг и коллега Володя Ловчинский. А рядом с ним сидела прогрессивная журналистка, литературный критик и бог знает кто ещё Норд А.

По тому, как Ловчинский, говоря что-то, приобнял спутницу за плечи, стало ясно, что встреча их в театре не случайна.

— Ох ты ж! — направив на бельэтаж бинокль, ахнул Зубов. — Это ведь та умалишённая, которая в Туле за тобой бегала! Хотя, в общем-то, чему удивляться? Она репортерша. Небось, статью писать собралась. Да к тому же не одна пришла.

— Вот именно, что не одна!

С моими коллегами Зубов знаком не был. Я принялся рассказывать, кто такой Ловчинский, когда тот сам направил в нашу сторону бинокль и увидел меня.

Я помахал рукой. Ловчинский посмотрел на Норд, увлечённо болтающую