— Я бы спрыгнула вслед за тобой, да мне не позволила юбка! — Норд с негодованием оглядела свой наряд. — Если бы я знала, оделась бы поудобнее. Что там произошло? Господин Бомбардов настолько проникся ролью, что в самом деле застрелил господина Совинова? Ах, какая сенсация! — Глаза Норд азартно горели. Она была охвачена таким возбуждением, что даже не заметила моего присутствия. — Идёмте! Идёмте же скорее!

Норд попыталась устремиться к сцене.

Глава 14

Фонограмма

Ловчинский схватил спутницу за руку.

— Нет, Машенька. Тебе туда нельзя. Ступай домой.

— Как это — домой⁈ — Норд с негодованием обернулась. — Тиран и деспот, что вы себе позволяете? — Она попыталась выдернуть руку.

— Домой, Маша, — твёрдо сказал Ловчинский. — Присутствие посторонних на месте преступления недопустимо.

— Это я-то посторонняя⁈

— Гхм. Мы с Михаилом Дмитриевичем, пожалуй, пойдём, — сказал Кошкин. — А вы, Владимир Сергеевич, присоединяйтесь позже. По мере, так сказать, возможности.

— Михаил Дмитриевич? — ахнула Норд. — Господин Скуратов?

Теперь она меня заметила.

Я быстро поклонился и поспешил удалиться вместе с Кошкиным. Ловчинский ухватил свою строптивую даму под локоть и потащил к выходу.

«А я предупреждал!» — чуть не вырвалось у меня.

С собравшейся в театре публикой Ловчинский совладал без труда. А вот управиться с прогрессивной журналисткой, жаждущей сенсации, — это уже задача иного порядка, тут командный голос не подействует. Не удивлюсь, если Ловчинскому придётся самому отвести Машеньку домой и запереть там на ключ, чтобы не выбралась хотя бы в ближайшие несколько часов.

— Настойчивая дама, — обронил Кошкин, пока мы с ним обходили оркестровую яму.

— О, вы даже не представляете насколько, — усмехнулся я.

А к нам сквозь толпу пробился полный, румяный человек во фраке, то и дело отирающий платком потеющую лысину.

— Господа, вы ведь из полиции, верно?

Мундиров на нас не было, а в тонкости мы с Кошкиным, не сговариваясь, решили не углубляться и отвечать не стали. Господин, впрочем, ответа и не ждал. Появился кто-то, способный остановить панику и разобраться в происходящем — ну и слава тебе господи.

— Моя фамилия Алибасов, Филипп Филиппович, — продолжил толстяк. — Я администратор театра. Прошу за мной!

Мы поднялись на сцену.

Тут уже никаких сомнений в том, что смерть Ленского — нелепый розыгрыш, не осталось. Под телом лежащего на бутафорском снегу Совинова растеклась кровавая лужа.

Труп обступила толпа. Судя по одежде, здесь собрались не только актёры, но и музыканты, и осветители, и рабочие, двигающие декорации, и бог знает кто ещё. Присутствовал даже малый в белом колпаке и фартуке — явно прибежавший из буфета.

— Разойдитесь, господа, — приказал я. — Прошу никого из присутствовавших за кулисами во время спектакля не покидать театр. Филипп Филиппович, организуйте, будьте любезны.

— Сию минуту-с.

Алибасов захлопотал. Мы с Кошкиным склонились над трупом.

— Ну-с, коллега, что скажете? — Кошкин посмотрел на меня.

— Скажу, что наш Онегин — отличный стрелок. Господин Совинов убит прямым попаданием в сердце.

— Я⁈ — ахнули рядом со мной. — Помилуйте, господа! Я жив-здоров.

Мы с Кошкиным подняли головы одновременно. От толпы актёров, которых старательно оттеснял в сторону Алибасов, отделился человек, знакомый мне по портретам и маске, которую носил Роценкранц.

— Господин Скуратов, верно? — Совинов посмотрел на меня. — Ах, как я рад, что вы оказались в театре именно сегодня! Вы, несомненно, расследуете это отвратительное покушение наилучшим образом.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Кошкин. — Но если Совинов — вы, то кто же тогда этот человек?

Мы уставились на убитого. Он был как две капли воды похож на Совинова.

— Это наш второй тенор господин Левашов, — смущенно сказал Алибасов. — На нём магическая маска. Её накладывал приглашённый специалист, он уже ушёл домой. Через час, когда спектакль закончится, маска исчезнет сама собой, а услуги специалиста дороги, и обычно мы его не задерживаем. Но если угодно, я могу послать за этим человеком немедленно…

— Погодите. Вы сказали «обычно»? — переспросил я. — И часто вы практикуете такие подмены?

— О, нет, что вы! — Алибасов замахал руками. — Чрезвычайно редко, в случае, так сказать, форс-мажорных обстоятельств. Леонид Витальевич должен был выступать сам, он уж и гримироваться начал, когда вдруг охрип. Пришлось срочно посылать за Левашовым.

«Вот это, я понимаю, фонограмма! — восхитился Захребетник. — Вот это обман почтеннейшей публики!»

— Я простыл, — смущённо сказал Совинов и откашлялся.

Говорил он действительно сипло. Нос Совинова покраснел, а шея была обмотана толстым вязаным шарфом.

— Весна, знаете ли. Сквозняки-с. Утром думал — мне кажется. Принял микстуру, её в аптеке на Тверской для меня готовят, поехал в театр. И тут уж чувствую — нет. Не смогу выступать, подведёт голос! Пришлось посылать за Сергеем Яковлевичем. Но вы не волнуйтесь, господин Скуратов. Простуда — это не навсегда. У вас ещё будет возможность насладиться моим выступлением.

— Но как же так? — удивился я. — Неужто никто из сидящих в зале не замечал, что поёте не вы?

Совинов вздохнул.

— Ах, господин Скуратов. Публика есть публика. Коли они пришли слушать Совинова, то и будут пребывать в уверенности, что слушают Совинова. Сергей Яковлевич нёс на себе моё лицо и мой сценический костюм. А настоящие знатоки оперы, способные распознать нюансы голоса, встречаются не часто.

— Вы ведь, господа, и сами, прошу прощения, ничего не заподозрили, — вмешался Алибасов. — Вы были совершенно уверены, что сегодня поёт Леонид Витальевич. Ведь так?

Мы с Кошкиным переглянулись. Я развёл руками.

— К знатокам оперы я себя не отношу. И на спектаклях с участием Леонида Витальевича никогда прежде не бывал, мне не с чем сравнивать.

Алибасов довольно улыбнулся.

— Как и подавляющему большинству тех, кто присутствует в зале, уважаемый господин Скуратов.

— Совершённое вами деяние называется «мошенничество», господа, — сухо сказал Кошкин. — На случай, если вы вдруг этого не знали.

Совинов побледнел. Алибасов схватился за сердце.

— Да что вы такое говорите, господин Кошкин! При чём тут мошенничество? Это было вынужденное действие! Мы просто не могли отменить спектакль. Не могли обмануть ожидания публики!

— Ну, разумеется. Ведь в этом случае публика потребовала бы возврата денег за билеты, — хмыкнул я. — Продолжаем осмотр,