– Зашить бы по-хорошему…, – послышалось причитание Елены Ложкиной.

Никто из посельчан швы накладывать не умел, все столпились в нерешительности и лишь тяжело вздыхали.

– Вы чего?! Кто? Зачем меня трогали?!! Я же сказал не подходить!

– Всё под контролем, не буянь, – попытался успокоить друга Михаил Ильич, – мы аккуратно, в перчаточках, сожгли их уже.

Но Бобров только сильнее разъярился:

– Миха, ты совсем того?! У тебя же дочь! Нахер ты судьбу за яйца дергаешь?! Самому жить надоело, так о ней подумай! О других!

– Тихо, тихо! Сказал же, осторожно. Хоть как-то залатать тебя надобно. Встать можешь?

Тарас Романович оперся на дерево и поднялся во весь рост. Ноги подгибались, стоял он с большим трудом, но не жаловался.

– Пойдем, Тарас, пойдем! Тебе сейчас покой нужен, чтоб укусы затянулись.

– Куда… идти-то?

– Определим в отдельную хату. На карантин. Рядом с нами будешь, но изолирован. Водой, едой, всем обеспечим. Ленка каши сейчас принесет. Лен, ну чего стоишь? Давай на кухню!

– Зря стараешься, Историк. Спасибо тебе, но это всё мертвому припарки.

– Хватит болтать, силы береги.

Боброва поместили в пустовавший дом, где Юлька любила уединяться на чердаке. Едва он коснулся матраса, как тут же уснул. Витька поставил в угол пакет с чистой одеждой, положил на подоконник рацию, постоял немного и вышел на улицу.

Раны оказались не такими тяжелыми. Они быстро затягивались, что впрочем, не вселяло надежду в Тараса Романовича. Он знал, что носит смерть под кожей. Он чувствовал её, хотя клещи еще никак не проявили себя. Слишком рано. В новостях тысячу раз говорили, что первые симптомы появлялись через неделю – розовые пятнышки размером с копейку. Мелочь, которую и не сразу заметишь.

Бобров не надеялся на чудо. Но за пару дней он переосмыслил своё положение и понял, что еще способен принести пользу. Это чуть-чуть приободрило его. Тарас Романович перестал посматривать на карабин как на быстрое средство решить все проблемы.

А вот Витьку каждую ночь стали мучить кошмары – снились собаки с красными горящими глазами и огромными, как у медведей, клыками. Еще у них светилась в темноте шерсть. Звери нападали ночью, Витка удирал от них через поле, иногда вместе с Улькой, спотыкался, падал, вставал и бежал дальше. Однажды он сумел забраться на березу, но не успел обрадоваться, как вдруг собака полезла следом. Ротвейлер с парализованными задними лапами упорно карабкался, цепляясь кошачьими когтями за кору, а из его пасти разило человечиной.

Сегодня кошмар заставил Бобра-младшего проснуться посреди ночи. Его кусали не собаки, его грызла совесть. Несколько минут он тупо пялился на стену, затем подошел к окошку. На краю «Весны» чернел силуэт крыши дома, где изолировался отец. Больше всего Витька боялся, что однажды зайдет к нему и найдет окровавленное тело на полу. Так он промаялся до утра, а когда рассвело, пошел к соседям.

Елена Ложкина полола в огороде спозаранку. Ей было под сорок, Ульяну и Лизу она родила молоденькой, с тех пор сильно располнела, давно перестала следить за собой и совсем не напоминала ту юную миниатюрную модницу, из-за которой дворовые пацаны дрались до потери сознания.

– Здрасьте, теть Лен, – издалека поприветствовал Витька.

– Здрасьте, я папке уже отнесла покушать. Сходи, проведай его.

– Сейчас. Ульяна спит?

– В доме прибирается.

– Я зайду?

– Ну, зайди, – Елена долго сердилась за ту вылазку с Ульянкой, но теперь смягчилась.

Витька направился к двери, однако на полпути передумал:

– Да ладно, сначала к бате. Мне через час в «скворечник».

Бобёр-старший заперся и никого не пускал к себе. Когда приносили еду, то стучали в стекло, а затем ставили на подоконник. Разговаривал Тарас Романович, тоже через окошко.

– Эй, не спишь?

– Давно на ногах, – проворчал отец, отдергивая штору, – отжимался сегодня?

– Не. Башка болит, не в настроении. Я скоро на дежурство. Тебе принести чего?

– Да всё есть. Не жалуюсь. Как в санатории: кормят, поят, нихера делать не надо. Тьфу, достало! Сегодня вечером на озеро пойду.

Лицо Витьки вытянулось от удивления:

– Опять? Зачем? Рыба у нас есть…

– Не всех ты шавок перебил. Больше половины стаи бегает. Покамест мы тут ждем, они сами к нам явятся. Нельзя этого попустить. Приманку с собой возьму, на деревце залезу и в засаде посижу.

– Хорошо, меня только дождись.

– Нет, сам справлюсь, это моё дело.

– Хочешь, чтобы горло тебе перегрызли?! – вспылил Витька.

Отец похлопал по прикладу «Сайги»:

– Это они исподтишка напали, со спины. Второй раз не прокатит.

– Всё равно с тобой пойду!

– Ты здесь нужнее, мне уже терять нечего. И не спорь. Ну чего вылупился? Да не самоубийца я, сам им в пасть не полезу, перехитрю.

Витька знал, что если батя, что в голову втемяшит, то его уже не переубедить. Это у них семейное.

– Как знаешь, у меня до шести смена.

– Ну, бывай, – кивнул Тарас Романович, и незаметно перекрестил сына, когда тот пошел обратно.

Бобёр-младший двинул к «скворечнику». Сонный Таран передал пост приятелю, задерживаться дольше положенного ему сегодня не хотелось. Швец открыл люк и скинул веревочную лестницу:

– Покеда.

– Рация не сдохла?

– До ночи протянет.

– Добро.

– Ты спал вообще? Круги под глазами как нарисованные…

– Бессонница.

Сашка цыкнул слюной на толстый корень, торчащий из земли:

– Кунице скажу, чтобы проведала тебя. А то срубишься еще…

– Не ссы, не впервой так дежурить.

Таран ушел. Бобров достал из кармана стальную цепочку и принялся по привычке накручивать её на палец. Но не успел часовой заскучать, как к дубу подошла Ульяна:

– Вить, ты спрашивал меня?

– Ну…. так, поздороваться хотел.

– К отцу заглянул? Как он?

– Сегодня поживее. Цель у него появилась – собак перестрелять хочет. Чтобы сюда не сунулись. А мне кажется, смерти просто ищет.

Ложкина села на пол и подперла щеку ладонью:

– Зачем искать смерть, когда она под рукой? У него же ружьё есть.

– Не, он не такой. Он же казак, в бою хочет погибнуть. С шашкой наголо. Шавок перестреляет – других врагов найдет. Вопрос времени.

– А вдруг Историк прав, и собаки не чесоточные?

– А ты сама в это веришь? Ладно, скоро узнаем. Батя сказал, что если пятна не появятся, то всё равно месяц просидит на карантине. Минимум. Боится, что чесотка мутирует, новая форма появится, более «хитрая».

– Ох, Витя, жутко мне, жутко. Собаки теперь хуже волков. Потрошители еще объявились.

Потрошители. С последними событиями Витька о них и подзабыл. Рассказ о висельнике со вспоротым животом в лесу произвел впечатление на всех, кроме Тараса Романовича. Он заявил, что это «театральщина» и чесоточники просто хотят их запугать. Бобер-старший был уверен, что пятнистый вздернулся сам, в припадке отчаяния, а уже затем его выпотрошили товарищи, чтобы раскрутить сказку о маньяках.

«Батя с Историком слишком добренькие, я бы чесоточников на подходе к поселку отстреливал», – вспомнил Витька свои недавние слова. А еще про то, как Улька предложила влезть «в шкуру пятнистых». Так почти и вышло. Только не он, а отец теперь без пяти минут в их шкуре.

Парочка замолчала. Каждый мусолил в голове свою грустную думу. Бобров долго смотрел в бинокль, ему мерещились собаки в кустах, в траве, за деревьями, в любом подозрительном пакете, который тащился по земле.

«Что делать, если появятся пятна? Если он уйдет? Отправится с одним из этих „бродячих цирков“, когда припечёт? Что тогда? Кто его похоронит? Нет, так нельзя».

Ненависть к чесоточникам смешивалась с жалостью к отцу. Витька никак не мог смириться. Он знал, что ночью опять увидит тот же кошмар. Собаки. Бегство. Смерть. Чувство вины длиннющими клыками продолжало кромсать его душу.

Глава 12. Деньги, бензин, кровь

Ночью бушевал такой ураган, что ветер сорвал часть крыши вместе с солнечными панелями. Холодильник потух. Пришлось срочно перенести запасы крови в погреб к соседям. Хирург лишился последнего источника электричества в хуторе, провода на столбах оборвало больше года назад, и никто их чинить уже не собирался. А теперь осталось забыть и про автономный