древние римляне сказали бы casus incurabilis – неизлечимый случай. Но я другого мнения. А чтобы смягчить недоверие нового товарища, покажем наглядный пример. Костя, будь добр, продемонстрируй.

Кочерга лениво поднялся, широко расставил ноги и стянул с себя рубаху.

– Зачем этот стриптиз? – напрягся Жека. Он невольно бросил взгляд на шкаф, в который доктор убрал трофейный маркер.

– Видишь ли, Евгений. По состоянию твоих пятен я сделал вывод, что заразился ты месяцев шесть-восемь назад.

– Угадал. Прошлой осенью подцепил.

– Срок для нашего брата приличный. По моему опыту, даже самый крепкий организм борется максимум года полтора. А многие и того меньше. По крайне мере все чесоточники первой волны, кого я знал, уже отмучились. А теперь еще раз посмотри на Константина. Обрати внимание на цвет пятен. Светлые, правда? Как нежный румянец на щечках младенца.

Люба не выдержала и ткнула жениха в бок:

– Костя, да подойди ближе, ну! Встань к окошку, на свет повернись! Не видит он нифига.

Кочерга, пританцовывая, показал обрюзгшее пузо и волосатую спину:

– Могу и жопу с яйцами заценить. Надо?

Любка прыснула от смеха:

– Давай-давай! Жги, Костянчик!

– Достаточно, – прервал шоу доктор, – когда мы встретились, его пятна выглядели как ваши. Но прошло две недели, и вот результат.

– Ну и чем вы тут мажетесь? Медвежьим дерьмом? Барсучьим жиром? Струёй бобра? Я каких только снадобий не видал у шарлатанов всяких. Не буду я у вас нихера покупать!

Хирург поставил стаканы и разлил бутылку на четверых:

– Вот наше лекарство. Я заразился больше года назад. Мои пятна еще светлее, и зуда нет. Совсем.

Хирург, Люба и Кочерга залпом выпили «снадобье», но Кулаков не притронулся к стакану.

– Не доверяет, – отрыгнул Кочерга, вытирая ладонью рот.

– Даааа, мы тоже поначалу боялись, – Любаша сексуально облизнула губы, – оно действует, правда, попробуй – не отравишься.

Жека соображал, что это: тупой розыгрыш, сложно-вывернутый план взять его в плен или другая подстава? Три пары смеющихся глаз неотрывно смотрели на «гостя», ждали, сверлили насквозь, испытывали на прочность.

«Хер с ним. Всё равно подохну», – решился Кулак и опрокинул красную жижу в горло.

Первые три секунды он боролся с жутким спазмом. В животе забурлило, захотелось выблевать все обратно, но потом прошло.

– Мерзость. Я как-то на севере пробовал оленью кровь, но это еще хуже.

– Дело привычки, – потирая ладони, ответил Хирург.

– А мясо человеческое тоже жрёте?

Люба с отвращением отвернулась, а Кочерга ударил кулаком по столу:

– Э! Ты не зарывайся! Док тебе помочь хочет, хотя не знаю на кой хер ты нам сдался! Это лекарство, понял?! Лекарство!

– Edimus ut vivamus, non vivimus ut edamus – мы едим, чтобы жить, а не живём, чтобы есть. В нашем случае – пьем, чтобы жить.

– И людей мочите. Может я палату с донорами не заметил? Или вы коров режете? Так говорят, их не осталось.

Хирург устало откинулся на стуле. У него заломило в висках, проклятая мигрень часто накатывала в последнее время:

– Мы бы и рады никого не убивать, но кто же из чистых поделится своей кровью? А? Ты же сам видел, какие люди озлобленные. Большинство на пушечный выстрел к себе не подпускает, другие истребляют при любом удобном случае. Мы враги, а жизнь – война.

– А вы типа партизаны-кровососы на этой войне?

– Не мы первые объявили этот крестовый поход! Не мы! Это нас, зараженных – больных, измученных, затравленных людей, стариков, женщин, калек и детей, всех без разбору, притесняют, преследуют, отстреливают точно врагов народа. Где законы? Где полиция? Государство обязано нас защищать, организовывать специальные поселения, обеспечивать едой, лекарствами, всем необходимым, раз они не могут найти вакцину. Где помощь? Нет её! Каждый заболевший один на один со своей бедой. А теперь еще и чистильщики…

– Много ты хочешь от нашего государства…

– Уже ничего не хочу. Сами разберемся. Мы еще повоюем. Вот и решай, на чьей ты стороне…. Думаешь сохранить нейтралитет? Сдохнуть тихонько под кустом? А уверен, что тебе дадут такую привилегию? Сегодня чистильщики устраивают сафари в городе, а потом поедут дальше. Ведь им это нравится! Это такой новый спорт, наверняка у них есть рейтинги, турниры, подсчет очков.

Жека задумчиво уставился на пол. Этот с виду хилый человечек внезапно заговорил таким мощным стальным голосом и каждым словом будто втыкал иголку ему в грудь.

– Они не остановятся и скоро придут сюда. Чистильщики будут преследовать нас повсюду. Стрелять, калечить, издеваться, жечь заживо. А всё почему?

– Не все такие, – вяло возразил Кулаков, – я встречал и нормальных чистых ребят. Парочку.

– Вот-вот. Да, не все. Их меньшинство, может быть процент или даже доля процента от общей массы. Но встаёт другой вопрос: почему такие садисты появляются и процветают? Ответишь? Нет? Тогда я скажу, а ты послушай. С молчаливого одобрения равнодушного большинства. И тут всплывает это размытое понятие «ВСЕ». Все делятся на два лагеря – отмороженные садисты и потакающие им обыватели. И первые существуют только благодаря вторым, а значит, они в одной лодке.

День за днём чистильщики пополняют свои ряды, за счет таких молчунов, которые однажды утром тоже задаются вопросом: «А почему бы и нет? Попробую-ка я разок, каково это? Убью или хоть рядом постою. Это же чесоточники, шваль прокаженная, им место на свалке истории. Ведь меня это не коснется. Нет-нет, я хожу в перчаточках, термобелье, я умненький, клещам до меня не добраться. А все, кто заразился из родни и друзей, уже умерли. Они не осудят. Да я даже полезное дело совершу, что прикончу пятнистого. Левого человечка, незнакомого, чтобы совесть меньше донимала. Он всё равно подохнет в жутких муках. Так я ему одолжение сделаю, облегчу страдания. Да, я – спаситель».

Кулаков поднялся, голова закружилась, и он неуверенной походкой направился к двери. Хирург продолжил ораторствовать ему вслед:

– Только вот поправка: мы умирать не собираемся. Мы жить будем. Потому что мы знаем секрет. Никто не знает, а мы знаем. Хотя, может, другие тоже знают, те, в высоких кабинетах, – доктор возвел палец к потолку, – знают, но молчат. Иначе представь, что в мире начнется? И кто тогда победит? Ой, это большой вопрос.

– Не хочу, не буду я ни с кем воевать! Хватит, навоевался! Да, я сдохну под кустом, вздернусь, утоплюсь! Но не хочу как вы! Не буду! – взревел Кулаков и выбежал на улицу, забыв про маркер с рюкзаком. Он пинком вынес калитку и бросился прочь той же дорогой.

– Не хочет – как хочет, – сухо резюмировала Люба.

Кочерга осторожно притронулся к набухшей гематоме под глазом:

– Пошел он в жопу. Мне этот чёрт сразу не понравился.

– Он вернётся, – с железобетонной уверенностью закончил разговор доктор.

Глава 11. Клыки

Я – смерть. Костлявая горбатая старуха,

Дорогой пыльной я плетусь с клюкой.

Ты хочешь бросить вызов мне? Не хватит духа.

Пытались многие. Я всех взяла с собой.

Я – смерть. Я никогда к тебе не опоздаю,

Мои часы не отстают и не спешат.

Кому, когда и как лишь Я решаю

Рамзес, Аттила, Цезарь – в моём мешке лежат.

Я – смерть. Но ты меня не бойся…

В дверь постучали. Юля захлопнула дневник. Стих остался недописанным, но может оно и к лучшему, ей требовалась передышка, на третьем четверостишье всё застопорилось.

– Я через пятнадцать минут в «скворечник» иду. Погреешь себе макароны. У тебя все нормально? Напуганная какая-то…

– Я? Не, я норм. Рифму просто не могу придумать.

– Ты мне давно свои стихи не читала. Помню, маленькой так всё подряд рифмовала. Забавная такая, лесом еду – лес пою…

– Они у меня сейчас грустные, мрачные, пусть в дневнике живут, – Юлька тряхнула волосами и поднялась с кровати.

Ей хотелось остаться одной, но отец замер на пороге и не уходил. Он смотрел так странно, словно не видел её лет десять и сейчас удивлялся, какая перемена произошла за это