– Ты с каждым годом на неё все сильнее похожа… внешне.

– Хватит, я просила не говорить о ней.

– Мышка, надо уметь прощать, какой смысл всю жизнь обижаться?

Першащий комок подкатил к горлу, глаза заслезились как от едкого дыма:

– А ты простил? Но только честно?!

– Конечно. Давно уже.

– Это другое! Тебе легче! Люди по пять раз могут разводиться и жениться на других. А я… я…

«Ты ребенок, выросший без мамы. У тебя в душе пустота, которую нечем заполнить. И боль. Тягучая, ноющая боль. Она может отпустить немного, но никогда не исчезнет полностью», – опустив руки, подумал Историк, но, естественно, промолчал.

Юля повернулась к зеркалу, рассматривая в своём лице черты матери:

– Можно я налысо подстригусь?

– Вы, женщины, когда хотите что-то поменять в своей жизни, всегда начинаете с прически. К счастью, многие на этом и останавливаются. Если так хочется, то валяй. Волосы – не зубы, новые вырастут.

Насмешливый тон отца, который явно не воспринимал её слова всерьез, рассердили Куницу. Он по-прежнему считал её маленькой девочкой с подростковыми капризами, неоперившимся птенцом, которому еще сидеть и сидеть в гнезде с открытым клювом.

– Пап, я уехать хочу. Когда мне восемнадцать исполнится, я уеду.

– Да, и в этом ты на неё похожа, – уже без улыбки, с заметной грустью сказал Михаил Ильич.

– Ну, я же просила! Никогда не сравнивай с ней! Я не такая!

Историк понимал и принимал протест дочери. Но чем больше Юля отрицала сходство с матерью, чем эмоциональнее она становилась, тем ярче проявлялись их общие черты с Альбиной. Гены не обманешь.

Её мама мечтала об актерской карьере, у неё имелись для этого данные и даже определенная доля таланта. Но судьба распорядилась иначе. На одной из дружеских вечеринок Альбина познакомилась с молодым Куницыным. А далее – бурный роман, незапланированная беременность, спешная свадьба, послеродовая депрессия.

Заела рутина. Она мало-помалу стала возвращаться к съемкам в низкопробных сериалах и дешевых рекламных роликах, лишь бы не сидеть дома. Материнский инстинкт угасал, толком и не проснувшись. Альбина пропустила первые шаги дочки, не услышала первое слово, а когда Юле исполнилось три, то улетела покорять Голливуд.

Зарплаты Историка не хватило бы на содержании семьи в чужой дорогой стране, где он мог в лучшем случае устроиться грузчиком. Альбина обещала, что после первой заметной роли поможет им с переездом. В разговорах по Скайпу она строила радужные планы, что вскоре они воссоединятся под теплым калифорнийским солнцем, а маленькая Юля в это время тыкала пальчиками в экран ноутбука и не понимала, почему мама сидит в этой коробочке и не хочет её обнять. Девочка долго плакала после таких разговоров.

Встретиться им было уже не суждено. Отмечая удачный кастинг, Альбина с любовником-агентом перебрали кокаина. Разогнавшись до ста тридцати миль в час, обдолбанная парочка уехала в закат и врезалась в секвойю. Юля узнала об этом намного позже. Но последний разговор с мамой по видеосвязи, вернее его фрагмент, обрывок, ощущение, навсегда сохранились в памяти девочки.

– Ну и куда ты хочешь уехать? – голос отца стал серьезней.

– В Исландию.

– Ну, нашла место. Ох, Юля – в голове пуля, – присвистнул Михаил Ильич, – околеешь в первую зиму, это тебе не Кубань.

– Я знаю, но меня давно туда тянет. Я следующим летом хочу.

– Меня с собой, конечно, не возьмешь?

Юля виновато отвернулась. Это было самое сложное. Разорвать связь с тем, кого любишь больше всего. Кто столько сделал для тебя, никогда не предавал и делился последним теплом, пряча огромный шрам на сердце. Юля догадывалась, что папа и не женился второй раз только из-за неё. Не хотел приводить в дом мачеху. Однако она чувствовала, что всё идет к расставанию. Подходило время вставать на крыло.

– Давай не будем об этом. Ты же меня все равно не отпустишь?

– Так ты одна собралась?

– Не знаю, может с Сашкой?

– Ааа….типа свадебное путешествие? Wedding trip? Чего удивляешься, я не такой старпёр как ты думаешь, – в бороде Историка вновь мелькнула улыбка.

– Никакое не свадебное! Мы друзья, и всё! Сашку просто тоже тут ничего не держит. Мне кажется, он согласится.

Веселье мигом слетело с лица Михаила Ильича. Юльке даже показалось, что отец на глазах постарел за эту секунду.

– Тоже ничего не держит, – медленно повторил Историк, словно пытаясь осознать смысл фразы.

Куницына поняла, какую глупость только что сморозила, и попыталась всё исправить:

– Пап, прости! Я не это имела в виду! Я не так выразилась! Не обижайся.

Но её извинение заглушило шипение рации. Голос Бобра-младшего поразил их. Он не просто дрожал, Витька почти плакал:

– Михаил Ильич, аптечку найдите! Вынесите к калитке! Батю покусали! Бинты нужны, тряпки, Банеоцин! Только не приближайтесь!

Через две минуты Историк и Юлька стояли на дороге. Сашка Таран остался на посту и наблюдал из «скворечника». Бобровы приближались к посёлку. Если раньше отец с сыном ходили чуть ли не в обнимку, то теперь Витька понуро топал впереди, а Тарас Романович ковылял за ним шагах в пятидесяти.

Куницыны пошли навстречу, но Бобёр-старший предостерегающе крикнул издалека:

– На землю положите и отойдите! Назад! Назад все! Я сам управлюсь.

– Вить, что с ним? – тихо спросил Историк.

– Собаки…

У Бобра-младшего дрожали губы, он не пытался скрыть слезы, а только время от времени вытирал мокрые глаза рукавом. В первый раз Витька так паниковал. Историк сделал пару шагов к приятелю:

– Тарас! Пошли хоть из шланга обмоем тебя? Ты же в крови весь… промыть раны надо.

– Да без толку их промывать! Сам знаешь!

– Всё равно надо промыть и обеззаразить, – настаивал Михаил Ильич.

После долгих убеждений раненый частично пошел на уступки. Он разрешил принести ведро теплой воды, бинты и тряпки для перевязки. Болезненно морщась, Тарас Романович стянул с себя одежду – разорванные в клочья джинсы и подранную водолазку. На левом бедре зияла глубокая рана, собаки успели вырвать кусок мяса чуть ниже лопатки, еще несколько дырок кровоточили на животе, голени и предплечье.

– Как же его так? – растерянно пробормотал Историк, обернувшись к Витьке.

– Мы порыбалили, сети собрали. У меня живот прихватило, я подальше отошел, а потом слышу, батя орет. Прибегаю, смотрю, они клубком по земле катаются. Три псины облепили его со всех сторон, еще две вокруг скачут. Я по крайней жахнул, она отлетела. Остальные врассыпную. А один кобель, ротвейлер, вцепился как приклеенный в руку. Тварюга. Совсем озверевший. Сначала по жопе ему зарядил, затем хребет перебил. Живучая гнида оказалась, даже после этого рычала еще. Задние лапы вытянул, передними по земле скребёт. Парализовало. Так и оставил, пусть помучается…

– Тебя не тронули? – уточнила Юля.

– Нет. Все на батю накинулись. Такое ощущение, что караулили нас, гадины, выслеживали.

Историк свел руки за спиной и принялся нервно ходить из стороны в сторону:

– Первый раз такое. Облаять могли, поскалиться, но чтобы так! Всегда удирали, стоило только прикрикнуть!

– Я их отстреливал при любом удобном случае, – прокряхтел Бобров, перевязывая руку, – вот и отомстили. Дождались подходящего момента.

– Чё делать теперь? – в который раз повторил совсем растерявшийся сын.

– Что-что! Дрова готовь, жечь меня скоро будем!

– Батя…, – как маленький всхлипнул здоровенный Витька.

– Погоди ты, – рассердился на товарища Историк, – чего раньше времени себя хоронишь?!

– А чего?

– Да того! Может собаки эти не заразные! Наблюдать будем!

– Тьфу, – отмахнулся Тарас Романович, – чушь не мели, сам всё знаешь!

– Ты на спине не достанешь, дай я.

– Кость лобковая́, – из последних сил огрызнулся Бобёр-старший. Он злился на собак, друзей, сына, весь мир, а больше всего на себя. Поезд жизни сошел с рельс и полетел под откос. Тарас Романович был еще не стар, достаточно крепок и строил планы. До этого дня.

Он тяжело опустился на землю и прикрыл глаза. Всё потемнело, стало мутным, голоса расплывались, звуки сделались тягучими и невнятными. Раненый попытался что-то пробормотать, но отключился.

Бобёр-старший пришел в себя через десять минут. За это время ему присыпали антибиотиком рану на спине, наложили повязку и заклеили