от дороги, уже за ней, шла вниз машина. Крыло срезано, плоскость болталась на одной тяге, фюзеляж в крене. Литвинов пытался ещё дать эрэсы, и они ушли — в землю, далеко от цели. Машина легла в поле. Чёрным пятном.

Парашюта не было.

Кривенко в этот момент был ещё в работе. Он зашёл хорошо, прошёл по тягачам короткой очередью. На выходе его взяла крупнокалиберная — длинная очередь, с земли, с правой стороны. Машину почти сразу сложило. Он упал в лес коротко, без шлейфа, почти отвесно.

Это всё я увидел в одну секунду — поверх плоскости, на отходе, через стекло, в котором уже были трещины.

Беляев в эфире:

— Все целы?

Пауза.

— Гладков. Цел.

— Павлюченко. Цел.

— Филиппов. Цел.

— Соколов. Цел.

И тишина на месте Шестакова. И на месте Литвинова. И на месте Кривенко.

Десять секунд эфира — пустые.

Беляев:

— Домой. Высота — у земли.

Мы пошли вниз.

Над лесом, минут через пять, по правой плоскости у меня скользнула тень. Я задрал голову — и на секунду увидел два тонких силуэта высоко, не догоняющих, ищущих.

— Мессеры, — сказал Беляев. — Все вниз.

Мы и так шли низко. Я опустился ещё. Степан передо мной нырнул так, что я видел его винт у самой травы. «Мессеры» прошли над нами выше, не довернули. У земли мы были узкой целью, и они пошли искать другую.

Эфир молчал до самой посадки.

На стоянке нас ждали.

Прокопенко стоял у моей семёрки с тряпкой в руке. Хрущ — у боезапаса. Морозов — у входа в землянку, ровно посередине между капониром и штабом, будто место под ногами у него кончилось. Лицо у него было серое.

Я выключил мотор. Винт ещё крутился по инерции, дольше обычного. Мне показалось, что дольше.

Расстегнул ремни. Снял шлемофон. Спустился на крыло, потом на землю.

Прокопенко уже считал пробоины. Обходил машину, проводил пальцем по следу и тёр.

Я постоял у плоскости, подождал, пока сядет следующий. Сел Жорка — третьим. Потом Филиппов — четвёртым. Я смотрел на полосу.

Минут десять полоса была пуста.

Потом ещё десять.

Потом двадцать.

Никого.

Прокопенко закончил обход. Подошёл, остановился рядом — на полшага сзади, как привык.

— Кто, командир?

Я ответил:

— Шестаков. Литвинов. Кривенко из третьей.

Он постоял молча. Потом качнул головой — не «понял», а просто как делает крестьянин, когда узнаёт о смерти соседа.

— Девять пробоин, — сказал через минуту. — В силовых одна. Бензопровод царапнуло, не пробило. Заварю.

Я кивнул. Он отошёл к крылу.

Беляев был уже у штаба. Стоял с Бурцевым, держал планшет на руке. Лицо ровное. Глаза другие.

Я подошёл. Беляев меня увидел.

— Свободен.

Я козырнул. Пошёл к землянке.

Морозов стоял у входа. Я прошёл мимо. Он посмотрел на меня. Я не сделал лица. Сегодня вместо Литвинова мог быть он. Это стояло между нами так ясно, что говорить было нечего.

В землянке — тише, чем всегда.

Жорка сидел на нижней наре, не курил, хотя самокрутка уже была свёрнута и лежала рядом. Степан снял гимнастёрку и держал её в руках, смотрел на воротник. Филиппов сидел у лампы, держал книгу — я не разобрал какую — закрытую, на коленях.

На койке Шестакова с прошлой ночи лежала шинель, кружка стояла у изголовья. Я не знал, было ли у него утром на это время. Подумал, что было.

Никто к этой койке не подошёл.

Я сел на свою нару. Снял сапоги. Прошёл рукой по щеке — она была мокрая, не от слёз, а от пота под шлемофоном.

Жорка через минуту, не поворачивая головы, сказал негромко:

— Лёш.

— Что?

— Литвинов вчера у меня спросил, чего я в лётчики пошёл. — Он покачал головой. — Я ему хотел сегодня вечером сказать.

— Угу, — сказал я.

Мы помолчали.

Снаружи Прокопенко уже загромыхал по броне ключом. Он не ждал команды. Он начал заваривать.

Котов сидел в землянке с утра.

Утром он слышал, как взлетели. Восемь моторов — он их посчитал. С училища осталось: считать моторы по слуху. Первый — это Беляев, у него обороты выше нормы перед взлётом, всегда. Потом Шестаков, потом Степан, потом Соколов. Дальше — четвёрка Филиппова. Восемь. Котов лежал на наре и не двигался.

Плечо болело. Не сильно, глухо. Ему было приказано не лазить. Он не лазил.

Книгу он раскрыл и закрыл два раза. Слов не понимал. На печке у входа кто-то поставил котелок и забыл — котелок остыл, потом снова закипел.

К полудню на кухне стало говорить тише. Котов это услышал даже сквозь полог. Так говорят, когда ждут.

Первый мотор он услышал в половине второго. Далёкий, ровный, на возврате. Второй — через минуту. Третий — пара. Четвёртый — отдельно, чуть позже.

Пять.

Котов лежал и считал — шестой, седьмой, восьмой.

Тишина.

Он понял.

Он не вставал ещё час. Внутри было не больно, а пусто. Потом стало стыдно, что пусто. Потом стало стыдно, что он живой, что он сегодня лежал, пока они летели, и что он рад был остаться.

«Я живой, — подумал он. — Они нет. Это не моя заслуга, а мой стыд.»

Я нашёл Котова к восьми вечера.

Он сидел не на наре, а снаружи, на бревне у дальнего капонира — там, где техники складывали стреляные ленты. Не ел, не курил. Пилотка лежала рядом на бревне. Рукав у него был расстёгнут на повязке.

Я сел рядом. Молчал.

Прокопенко прошёл по краю стоянки с фонарём — увидел нас. Чуть замедлил шаг. Потом понял, что лезть не надо, и пошёл дальше.

Жорка вышел из землянки с гармошкой в руках. Я слышал щелчок ремня. Он сделал три шага в нашу сторону, увидел, развернулся и тихо ушёл обратно. Гармошка осталась у него в руке, незакрытая.

Минут через десять Котов сказал:

— Лёш.

— М?

— Я думал, я смелый. А я, кажется, трус.

Я не ответил сразу. Подождал.

— Я лежал тут весь день, — сказал он. — Плечо болит. И я был рад, что не лечу. Понимаешь? Рад. А Ваня сегодня не вернулся. И Литвинов. Который только пришёл вчера.

Я подумал, как ему сказать. Думать было нечего: взрослые слова на этом бревне не работали.

— Колька. Ты не трус. Ты живой. Ты с ранением. Ты не идёшь не потому, что испугался. А потому, что нельзя.