одетый, с полевой сумкой через плечо. В землянке тесно: кроме нашей эскадрильи, у стола стоял старший лейтенант Кривенко из третьей. С ним я раньше виделся коротко, в столовой. Кривенко — ровесник Степана, в круглых очках на платочке у нагрудного кармана. Молчал. Слушал.

У дверного полога стоял Прокопенко. Без тряпки, что у него редкость.

В углу на нижней наре сидел Котов. Рука перевязана, ремень повязки лежал поверх гимнастёрки. Котов не должен был быть здесь, но поднялся к столу, чтоб посмотреть карту.

Беляев положил планшет.

— Сегодня — большая работа, — сказал он. Без предисловий. — Идём смешанной восьмёркой с третьей эскадрильей. Объект — танковая клиня немцев на Смоленском направлении. Высота подхода — шестьсот, атаки — двести, заход с разворота.

Он назвал состав.

— Первая четвёрка: я с Шестаковым. Павлюченко с Соколовым. Вторая четвёрка: Филиппов с Гладковым. Литвинов идёт ведомым у Кривенко.

На имени Литвинова в землянке стало тише. Литвинов выпрямился — он стоял у Морозова за плечом — и кивнул, как полагается.

— Морозов остаётся запасным на земле, — добавил Беляев. — Если кто не вернётся — завтра пойдёшь ты. Сегодня держишься при Прокопенко и слушаешь всё, что скажет.

Морозов сказал «есть» одной нотой.

— Зенитный огонь, — продолжил Беляев, — будет плотный. Прикрытие истребителями заявлено. В воздухе мы его, скорее всего, не увидим. Если увидим — хорошо. Если нет — работаем своей задачей.

Он замолчал. Сложил планшет.

— Вопросы.

Литвинов поднял ладонь до уровня груди, как в училище.

— Товарищ капитан. Если попадёшь под трассу — куда?

Беляев посмотрел на него три секунды. Не моргая.

— Делай, как делает Кривенко. Смотри на него, повторяй. Если трасса — вниз. Не вверх. Вверх тебя снимут.

Литвинов сказал «есть».

Бурцев, стоявший в фоне у дальней стены, добавил коротко, одним предложением:

— Там наши держатся. Надо помочь.

Кравцов рядом с ним сидел с карандашом в руке и блокнотом на колене. Ничего не писал — просто держал.

Беляев свернул сумку.

— По машинам.

Я пошёл к двери. Котов поднялся со своей нары.

— Лёш.

— Что?

— Удачи.

— Удачи, Колька.

Он смотрел на меня снизу вверх, потому что я уже стоял в дверях, а он сидячий. На лице у него ничего не было. Только глаза.

Снаружи светало.

До цели было сорок минут.

Я держался за хвост Степана, как и положено ведомому. Слева чуть выше — четвёрка Беляева, в строю «клин». Справа за нами — четвёрка Филиппова, с Жоркой в паре и Литвиновым с Кривенко на хвосте. Восемь машин. Для лета сорок первого — работа.

Под крылом разворачивалась Смоленщина.

Раньше я видел горящие деревни поодиночке: точкой, столбом дыма на чёрном пятне. С неделю назад увидел две сразу. Сегодня их было — не сосчитать. Полосы. Просеки. Дороги, по которым тянулись беженцы — узкими длинными лентами с коровами и узлами, с детьми на руках. Разбитые мосты в реках, и рядом — стоящие без движения телеги, потому что хозяин куда-то ушёл. Или его уже нет. Следы танков по пшенице, ровными полосами от горизонта.

Это была не картина, а карта.

И на этой карте у меня в полусотне метров под крылом, на одной из дорог, шла длинная колонна.

Я узнал не сразу. Узнал, когда понял, что у людей в колонне пилотки, гимнастёрки и нет винтовок. По бокам — мотоциклисты в чёрных шлемах.

Колонна пленных. Длинная. На километр, может, больше.

Я держал ручку и смотрел на хвост Павлюченко, как положено. Ничего сделать было нельзя. Боекомплект у меня — на танки. Группа идёт на цель. Удар по конвою заденет своих: мотоциклы шли не сбоку, а вплотную, и в голове, и в хвосте, и в середине. Времени на разворот — нет. Курса — не отдашь.

Я знал, что бывает с такими колоннами. И не пустил это знание дальше. Сейчас у меня была ручка, сектор газа и задача.

В шлемофоне сухо ожило радио.

— Курс, — сказал Беляев. — Не отвлекаемся.

Это значило, что он тоже видел.

Я повернул голову обратно к хвосту Степана. Колонна ушла под крыло и отстала.

В кабине стало тихо, как до сих пор не было ни в одном вылете.

Через десять минут впереди над дорогой поднялась серая мутная полоса — пыль от движущейся техники. Беляев на секунду качнул крылом: увидел.

— Цель прямо. Два эшелона. Правее по дороге — третий.

Земля открыла огонь раньше, чем мы дошли.

Я не успел понять, откуда первая трасса. Светлые шары пошли вверх не отдельными нитями, как у Орши, а решёткой. Зенитки стояли по периметру колонны и между эшелонами: спарки, одиночные стволы, кое-где крупный калибр. По воздуху побежали красные ленты, и одна прошла мимо моего фонаря так близко, что в кабине на секунду стало светлее.

Беляев в эфире:

— Первая четвёрка — за мной. Вторая — второй эшелон. Заход с разворота.

Он пошёл первым.

Шестаков шёл за ним.

Я увидел, как трасса слева снизу взяла Шестакова. Короткая, в три-четыре светлых шара. Машина дёрнулась, по фюзеляжу пошла линия чёрного дыма из-под капота, и Шестаков на секунду потянул ручку на себя. Нос вверх, выровнять. Не вытянул.

Накренился. Дым стал гуще. Машина пошла вниз с чёрным шлейфом за лес.

Парашюта не было.

Я не имел права смотреть дальше. Я заходил.

Степан качнул крылом — пара. Я повторил.

Тридцать. Я взял угол, как у Орши, как тренировал с Жоркой. Цель в прицеле — тягач с пушкой за хвостом, передняя машина в эшелоне. За тягачом танк. Я нажал гашетку.

Эрэсы — пара. Один разрыв в борт тягача, второй у гусеницы танка. Тягач завалился набок, развернул пушку дулом в небо. Танк качнуло, он встал, из моторной части пошёл белый дым.

Правая ШВАК — короткая по грузовику справа. Грузовик загорелся.

Левая ШВАК — две короткие, как Прокопенко просил. Без насилия. Прошла.

Семёрку взяло. Машину тряхнуло — раз, ещё. Слева снизу что-то ударило по крылу. По фюзеляжу пошёл звон. Приборы — на месте. Давление — в норме. Обороты — ровные.

Я уходил.

В шлемофоне — рваный эфир.

— Вторая четвёрка, заход!

— Кривенко — на тягачи!

— Литвинов, держись угла!

— Литвинов, вправо! Литвинов!

Это был Филиппов. Я не оглянулся. Я выходил с цели и держал хвост Степана.

Через секунду Филиппов снова, уже короче:

— Поздно.

Я повернул голову.

В стороне