статуса у родных… Но оба этих приезда выдались еще до вселения Плехова в тушку Гюнтера.

— Так это же — здорово, Генрих! — засмеялся Кид, пихнул брата в плечо, — Я, признаться, совсем уже соскучился за старшим. Это сколько же мы не виделись?

— Да уж больше года, получается. Да, около полутора лет! — чуть подумав, ответил Генрих.

«А вообще… Интересно получается: ведь я знал о наличии старшего брата Гюнтера, как знал и то, что он учится в Ричмонде. Но почему-то никогда даже не задумывался об этом, типа «есть он где-то, ну и пусть!». И как-то нехорошо вышло, совестно стало. Причем совестно именно мне — Евгению Плехову, сновидцу. Интересно и непонятно: вроде бы знания были, но такие — довольно отстраненные, несущественные. А тут, после разговора с Генрихом, как будто дверцу кто приоткрыл и сразу — знания, эмоции, родственные чувства. Сколько еще такого мне предстоит узнать и почувствовать?».

Глава 9

Следующим поводом выйти из равновесия для Гюнтера стало… К-х-м-м…

Брат Генрих все же увидел улыбки-переглядки и прочие подмигивания Кида и Рыжей. Увидел и несколько смущенно потупился. Кид не обратил поначалу внимания на это, но брат, после очередных порций плохо скрытого внимания Гюнтера к девчонке, уже по пути от сенного сарая к покосу, покашливая, обмолвился:

— Здесь Кидди… Как бы это сказать…

Улыбающийся Гюнтер повернулся к Генриху:

— Да? Чего у тебя?

— Да вот… Ты знаешь, не мое, конечно, дело, но…

Брат замолчал, а Кид, нахмурившись, нетерпеливо потребовал:

— Да что такое, Хайни? Чего ты как тот теленок — «бе-ме!». Говори толком!

— Да не знаю я, как тебе сказать…

— Как есть, так и говори, чего ты?

— Да ты бы не радовался этой рыжей стрекозе!

— О как! А чего это? — опешил парень.

— Чего, чего?! — вдруг разозлился Генрих, — А того! Того, что Пауль-то… В общем, распечатал наш дружок эту шкатулочку!

«Чего это он?» — не понял Кид, — «Какую, на хрен, еще шкатулочку распечатал Пауль?».

Генрих с досадой сплюнул на обочину дороги:

— Кид… У тебя те пахитоски еще есть? Очень уж они ароматные.

Парни закурили, покачиваясь на облучке воза. Мулы второго воза вожжами были привязаны к задку этого.

— Так это… Я чего-то не понял, Генрих! — Кид с подозрением уставился на брата, уже начиная подозревать что-то нехорошее: ну как же — Рыжая, Пауль Киршбаум, известный своей непомерной блудливостью.

— Да все ты понял, брат! — снова плюнул Генрих, — Вот так вот! А не хрен было кататься где-то почти два месяца.

«Ах ты ж… Это что же? Наш пострел везде поспел?! Ох, ты ж с-у-у-ка!».

— Ты это, Хайни… Может, это так — сплетня нехорошая? — хмуро, но со слабой надеждой в голосе переспросил Кид.

Генрих отвернулся, но пробормотал:

— Да какая там сплетня… Пауль сам и рассказал, что, дескать, дал ей десять долларов, ну и все!

Опешив, Гюнтер уставился на помахивающих гривами мулов, что неторопливо тянули повозку вверх по дороге.

«Так-так-так… Это что же получается? Ты, значит, эту рыбку вываживал, вываживал… Не торопясь, можно даже сказать — ласково, терпеливо, опасаясь спугнуть… Да и не хотел же я… Ну, портить девчонку не хотел. Так, поиграть только: петтинг там, ну и прочие околовзрослые игрушки. А здесь приходит какой-то мудак и — раз! И вся рыбалка насмарку. Нет, ну Пауль-то — скотина известная, здесь глаз да глаз нужен. Дружок, мля, гребаный! Но она-то — чего, а?! Вот же ж… Сука! Нет, ну зла не хватает… Бабы, одним словом!».

Генрих, видимо, догадываясь о содержании мыслей брата, попытался сгладить:

— Нет, ну ты чего, Кидди? Да брось ты! Да ведь и не подружка она тебе никакая. И сам знаешь — Рыжая уже давненько начала задницей перед парнями крутить. А Пауль все же наш друг.

— Я вот этому другу челюсть-то назад заверну! — прошипел Гюнтер, — Вот как только встречу — так сразу и налажу ему в рыло!

— Эй-эй-эй, брат! Так дело не пойдет, нехорошо это — из-за какой-то свиристелки с другом ссориться! — попытался успокоить младшего Генрих.

— Из-за свиристелки, говоришь? Да и пусть, но… У него же в поместье рабынь: еби — не хочу! А он… Чего он на чужой огород-то полез, а? А ты еще его защищаешь! Тоже мне — брат.

— Да не защищаю я его! — возмутился Генрих, — Пауль — скотина, конечно же, но… Не невеста же она тебе и не жена! Чего ты взвился-то?

Но Гюнтер, не слушая брата, соскочил с воза и, отбежав в сторону, принялся кнутом с яростью полосовать придорожные кусты, шипя под нос разнообразные ругательства. Однако немецкий язык все же довольно беден на это дело, и, поймав себя на мысли, что он уже повторяется… Да как бы не по третьему разу! Кид немного остыл.

— Тьфу… — сплевывал он какие-то ошметки листвы, попавшей в рот.

— Ну вот… — кивнул удовлетворенно Генрих, — А то, вишь, ты, взъярился как. Да успокойся ты! Как говорят, распечатанный бутон — он даже более сладок. Девка, как говорят, во вкус входит, ну и… Толку, в общем, больше!

Гюнтер снова закурил, помолчал, но потом выругался и спросил:

— Знаток! Ну а ты что же… Не пробовал к этой сладости подкатить?

Генрих смутился, но быстро оправился, посмотрел на брата с вызовом:

— А у меня денег нет, Кидди… Точнее, может, и нашел бы, да эта Рыжая ведь за пару квотеров к себе не подпустит, разбаловали вы ее. А больше тратить… Не-е-е… Я лучше, на что иное эти деньги пущу!

— Жадный, значит… — кивнул Гюнтер.

— Да не жадный я, а… Хозяйственный, пусть будет — прижимистый! — засмеялся Генрих.

Ни в этот, ни в последующие дни покоса, Гюнтер старался даже не смотреть в сторону Гленны.

«Чего-то у меня все не так и не туда!» — размышлял вечером Гюнтер.

«Нет, так-то я вроде бы и влился в эту жизнь, пусть и как-то криво, вызывая недоумение, удивление, а подчас и досаду с раздражением у окружающих. Но все равно… С бабами вот… Хотя тоже — то пусто, то густо! И тетка чего-то «динамо» крутит, а про Гленну и вспоминать не хочется. И ведь чего я ее взревновал, если рассудить трезво? Зачем и почему — непонятно. Но есть такое, есть. Да и прочее… Вон, обещаний по поводу лечения, сколько надавал, а ведь надо выполнять, если пустомелей прослыть не хочется. И как-то совсем с этими приключениями позабыл мониторить ситуацию в стране, а ведь планировал посещать библиотеку, читать там газеты,