и хрипло вырвалось у него. — Клянусь богами, нет! Как ты вообще могла такое подумать?! Ты прекрасна, и твоя жертва ради Галатии делает тебя лишь величественнее в моих глазах. Просто… просто это все усложняет. Наш путь, наши цели…

Она грустно, ломко рассмеялась, откинувшись на подушки.

— Усложняет? О, боги. Можно подумать, Спартак, что до этого наша с тобой жизнь была невероятно простой, легкой и понятной.

Фракиец тяжело выдохнул.

— Нет. Конечно, нет, — признал он.

Он отстегнул ремни доспеха, снял тунику и медленно лег на кровать рядом с ней. Он не стал прикасаться к ней. Он просто лег на спину, заложив руки за голову, и уставился в темный деревянный потолок. Они оба долго лежали в тишине, слушая лишь завывание ночного ветра за окном и далекий шум прибоя.

— Римляне пришли в мою деревню, когда меня не было, — внезапно, глухим, безжизненным голосом начал Спартак. Он не смотрел на принцессу, его взгляд был устремлен в прошлое, в ту кровавую бездну, которую он так долго скрывал ото всех. — Я был в горах. Когда я спустился… от деревни остался только пепел. Мою жену изнасиловали и убили. Детей заковали в цепи и угнали в рабство. Я бросился вдогонку, но после той войны все невольничьи рынки от Эфеса до Рима ломились от живого товара. Римские стервятники пытались так поправить свои дела. Я потерял их след навсегда.

Адобогиона затаила дыхание, боясь пошевелиться.

— Я собрал своих воинов, тех, кто выжил, — продолжал Спартак, и в его голосе зазвучала холодная, мертвая сталь. — И мы обрушились на римские провинции. Сперва нам сопутствовала невероятная удача. Я знал, как сражаются легионы, знал, как они думают. Я знал их посты, их дороги, знал слабости их командиров, знал их язык. Мы резали их по ночам, как скот. Но… в один из дней они все-таки подстерегли меня. Римлян просто было больше. Гораздо больше. Меня взяли живым, чтобы бросить на песок арены.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Адобогиона медленно повернула голову. В ее глазах блестели слезы.

— Спартак… — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Я даже не пытаюсь представить, как невыносимо тяжело тебе пришлось. И что тебе пришлось пережить.

— И не надо, — резко, почти грубо оборвал он, тяжело сглотнув. Он зажмурился, отгоняя призраков прошлого. — Прости меня. Довольно о прошлом. Мертвых не вернуть. Мы должны думать о настоящем. И о будущем, каким бы туманным оно ни было.

Спартак повернул голову. Их глаза встретились. Между ними больше не было ни тайн, ни политики, ни преград. Только двое израненных, одиноких людей на самом краю земли, отчаянно нуждающихся в тепле и утешении.

Спартак подался вперед. Его губы накрыли ее рот — жадно, властно, и Адобогиона ответила ему с такой же первобытной, неистовой страстью.

Все сомнения сгорели в этом пламени. Его сильные, покрытые шрамами руки властно обхватили ее гибкое тело, прижимая к себе с такой силой, словно она была единственным якорем в бушующем океане его ярости и горя. Адобогиона застонала, впиваясь ногтями в его мускулистую спину. Это был бурный, почти звериный секс, полный не слов, а отчаянных, рваных вздохов. В каждом их движении, в каждом сплетении тел была жажда жизни, вызов самой смерти и непреодолимое желание стереть, выжечь друг из друга следы чужих прикосновений и старой боли. До самого конца этой долгой, темной ночи они были одни во всем мире, и этот мир принадлежал только им двоим.

Глава 21. Старое доброе женское коварство.

Бледное, холодное солнце Таврики едва пробилось сквозь узкое слюдяное окно, когда Спартак и Адобогиона вновь слились в едином порыве. На этот раз в их страсти не было вчерашнего отчаянного надрыва; движения стали более глубокими, тягучими и нежными, словно они заново изучали тела друг друга при свете дня.

Когда все закончилось, они долго лежали в тишине. Адобогиона устроила голову на широкой, исполосованной шрамами груди фракийца, слушая мерный стук его сердца. Спартак рассеянно пропускал сквозь пальцы тяжелые медные пряди ее волос. В воздухе витал запах пота, смятой шерсти и близости, но холодный рассудок уже требовал вернуться к жестокой реальности.

— Нам нужно решить, что делать дальше, — нарушил молчание Спартак. — Римляне в порту меняют все.

Адобогиона приподнялась на локте, и в ее зеленых глазах мелькнул озорной, почти безумный огонек.

— Я придумала, — заявила она с уверенностью полководца. — Мы не станем красться по теням. Мы просто открыто подойдем к царскому дворцу с парадного входа и постучим в дверь.

Спартак нахмурился, его рука замерла в ее волосах.

— Можно, конечно, и так, — с явным сомнением протянул он. — У меня есть печать Эвпатора и его верительные грамоты. Но если Младший и в самом деле задумал мятеж против отца, он просто плюнет на все эти регалии, а нас швырнет в подвал на съедение крысам. Для него посланники Амасии сейчас — первые враги.

Принцесса звонко рассмеялась и легонько ударила его кулаком в грудь.

— Глупый фракиец, ты ничего не понял. План в другом. Мы спрячем печать Эвпатора подальше. Я снова сыграю роль официального посла тетрарха Галатии, а ты будешь играть роль моего личного телохранителя. Ну да, наше «посольство» будет выглядеть куда скромнее, чем то, что пришло к его отцу, но я знаю, как это объяснить. Я скажу, что прибыла инкогнито по секретному поручению Дейотара.

Спартак сел на кровати, сбросив одеяло.

— Адобогиона, это слишком рискованно. Если он… — Спартак споткнулся на полуслове, встретив ее ироничный, насмешливый взгляд. Он вдруг осознал, кому он это говорит.

Принцесса громко фыркнула.

— Вот именно. Слово «риск» меня не остановит, и ты это знаешь. Иди сюда. Слушай внимательно…

Она притянула его к себе и начала жарко, быстро шептать ему на ухо детали своего замысла. Спартак слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине души он не мог не восхититься коварством этой девчонки, в чьих жилах текла кровь кельтских королей.

— Это безумие, — наконец неохотно признал он, отстраняясь. — Но, пожалуй, это стоит попробовать. Наверняка есть и другие, более безопасные пути пробраться во дворец, но у нас нет времени их искать. Нужно торопиться, пока эти римские стервятники не взяли здесь под контроль каждую мышиную нору.

Ближе к вечеру, когда сумерки окрасили воды Боспора Киммерийского в цвет темного пурпура, Спартак