Спартак все еще безмолвствовал. Скрестив руки на груди, он сидел в сумраке подземелья, пытаясь переварить услышанное. Цена, которую Понтийский владыка потребовал за армию, власть и месть Риму, оказалась поистине ужасающей. И чтобы заплатить ее, Спартаку предстояло стать таким же демоном, как и тот, кто сидел сейчас перед ним.

Глава 17. Испанский вариант.

Спустя несколько недель после новостей о странной отставке Суллы, под покровом такой же безлунной ночи, Цезарь вновь спустился в Астак. В той же самой пропахшей прогорклым маслом и дешевым вином рыбацкой таверне его ждал новый гость. Но на этот раз человек прибыл не из Рима.

Странник сбросил темный капюшон, обнажив обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо старого солдата. Это был Луций Гиртулей — опытный легат и один из самых преданных соратников Квинта Сертория.

Имя Сертория гремело сейчас по всему Западу. Выдающийся полководец, последний из великих лидеров марианской партии, он не признал диктатуру Суллы. Пережив предательства и скитания, Серторий высадился в Испании, поднял местные племена, собрал вокруг себя уцелевших в проскрипциях римлян и фактически создал там независимую республику, раз за разом громя отправленные против него сулланские легионы.

Гиртулей заказал кувшин неразбавленного вина и, понизив голос до хриплого шепота, перешел прямо к делу.

— Квинт Серторий прислал меня за тобой, Гай Юлий, — произнес легат, впиваясь в юношу цепким взглядом. — В Испании мы строим новый Рим. Свободный от тирании оптиматов. Там собираются лучшие люди Республики. И Серторий хочет видеть тебя рядом с собой. Ты — племянник великого Мария. Ты зять Цинны. Твоя кровь и твое имя станут для наших легионов знаменем. Присоединяйся к нам, и тебя встретят с распростертыми объятиями. Серторий поручит тебе любую должность, доверит командование войсками. Твое место — среди нас, на поле боя, а не в этой восточной золотой клетке.

Цезарь медленно покрутил в пальцах глиняную чашу. Предложение было заманчивым. Слава, легионы, открытая борьба… Но холодный рассудок политика требовал взвесить каждый шаг.

Заметив его колебания, Гиртулей нахмурился и решил пустить в ход аргумент, который казался ему безотказным.

— К тому же, Гай… это пойдет тебе только на пользу, — легат отвел взгляд, словно ему было неловко. — Тебе нужно очистить свое имя. Про тебя и вифинского царя Никомеда… ходят очень нехорошие слухи. Грязные слухи.

Лицо Цезаря мгновенно заледенело. На его тонких губах появилась презрительная, злая усмешка.

— Как это мелко с твоей стороны, Луций, — процедил римлянин, и в его голосе зазвенел металл. — Опускаться до портовых сплетен. И тем более мелко это со стороны Сертория.

Старый солдат густо покраснел, осознав, что перегнул палку.

— Нет, клянусь богами, Серторий не уполномочивал меня такое говорить! — горячо возразил Гиртулей, подавшись вперед. — В Испании толком не знают, что здесь происходит, там заняты войной. Но я приехал сюда через Италию, Гай. А вот туда кое-какие слухи уже доползли. Улицы Рима шепчутся. Я сказал это лишь как друг твоего дяди. Тебе нужно смыть эту грязь.

— Давай лучше о деле, — надменно отрезал Цезарь, жестом прерывая извинения. — При всем моем безграничном уважении к Серторию, я не уверен, что он поступает правильно, развязывая там бойню.

Гиртулей вспыхнул.

— А что такое «правильно», Гай?! — сдерживая гневный крик, зашипел легат. — Правильно — это сложить оружие перед сулланскими палачами? Или ты думаешь просто отсидеться здесь, пока другие возвращают Республике свободу?

Цезарь медленно поднял глаза. В них полыхал такой властный, обжигающий холод, что старый солдат невольно осекся.

— Ты сомневаешься в моей храбрости? — тихо спросил юный патриций.

— Нет… Я не это имел в виду, — Гиртулей тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Ты просто не хочешь проливать кровь соотечественников. Хочешь остаться чистеньким, чтобы потом вернуться на Форум в белоснежной тоге, когда мы сделаем всю грязную работу. Верно?

— В самую точку, — невозмутимо согласился Цезарь, пропуская мимо ушей иронию легата. — Гражданская война — это клеймо. Боюсь, проливать кровь сограждан когда-нибудь все равно придется, этого не избежать. Но я хочу отложить этот момент до того дня, когда у меня просто не останется иного выхода. Римский народ готов простить мятежнику многое, но он никогда не забудет того, кто привел варваров или расколол государство. Поэтому я и задержался в гостях у Никомеда. Если бы я хотел просто драться против Суллы — я мог бы давно отправиться на восток, к Митридату. Там наших, беглых марианцев, сейчас целые легионы.

— И слава богам, что ты этого не сделал! — выдохнул Гиртулей с искренним облегчением. — Митридат — мясник. На его руках кровь тысяч римлян и италиков, вырезанных в Эфесе и Азии в один день. Служить ему — это измена самому Риму, проклятие навеки. А Серторий — один из нас. Он сражается за закон, а не против него. Думай, Цезарь. Сулла ушел в отставку, но его цепные псы, вроде Помпея и Метелла, никуда не делись. Мы ждем тебя.

Легат поднялся, бросив на стол медную монету.

— Если передумаешь — найдешь меня в порту Астака, на торговом судне «Морская Сова». Я задержусь здесь еще на несколько дней.

Гиртулей накинул капюшон и вышел, растворившись в ночной сырости.

Цезарь возвращался в Никомедию, позволив коню идти неспешным шагом. Ночная прохлада приятно остужала лоб, но в голове юного патриция кипела напряженная работа мысли. Он мысленно вел с собой жестокий, безжалостный диалог, раскладывая судьбу на чашах весов.

Испания или Вифиния?

Отправиться к Серторию означало получить реальную власть прямо сейчас. Войска, уважение ветеранов Мария, славу полководца. Но это был путь бунтовщика. Если Серторий проиграет — Цезарь потеряет голову. Если Серторий выиграет — Цезарю придется делить с ним триумф, вечно оставаясь на вторых ролях, в тени великого полководца. К тому же, обнажить меч против законных легионов сената… это может закрыть ему путь к консульству навсегда.

А остаться здесь? В золотой клетке Никомеда? Здесь он был в безопасности. Здесь он был фактическим соправителем огромного царства, дергая за ниточки влюбленного царя. Здесь он мог собрать огромные богатства и выстроить связи на Востоке, дожидаясь, пока в Риме оптиматов не пожрут их собственные внутренние распри. Но… слухи. Гиртулей ударил в самое больное место. Слухи о его ночах с Никомедом ползли по миру, как чумные крысы. Если в Риме к нему прилипнет позорное прозвище «вифинской царицы»,