* * * * *

— Я сражался под римскими знаменами, — голос Спартака, твердый и ровный, отражался от тысячелетних камней святилища. — Я знаю, как устроен легион. Я видел этого железного зверя изнутри, стоял в его строю. Я знаю, как они мыслят, как отдают приказы, знаю их сильные стороны… и знаю их уязвимые места.

Митридат Эвпатор не дал ему договорить. Владыка Понта пренебрежительно махнул куском мяса, словно отгоняя назойливую муху.

— А эти речи оставь для новобранцев, варвар, — усмехнулся царь. — Под моими знаменами прямо сейчас сражаются тысячи римлян. Перебежчики-марианцы. Изгнанники. Беженцы, спасающиеся от сулланских проскрипций. Мои лагеря полны бывших центурионов и трибунов, готовых резать своих же братьев за мое золото. Скоро моя армия будет больше походить на римскую, чем войска самой Республики. Так чем же ты лучше их?

Спартак подался вперед, так что свет факелов выхватил из полумрака жесткие линии его лица.

— Римляне всегда остаются римлянами, — процедил он сквозь зубы. — Они сражаются не за тебя, Эвпатор. Они сражаются против Суллы. Они проливают кровь за свою Республику — за ту ее версию, которую сами считают правильной. А на тебя они смотрят сверху вниз. Для них ты по-прежнему остаешься всего лишь варварским царем с тугим кошельком. Ты для них — инструмент. Некоторые из них настолько закостенели в своей гордыне, что искренне верят, что это ты им служишь, как какой-то варвар-наемник или ауксилиарий. Они смотрят на тебя точно так же, как надменный Сулла смотрел на меня.

Митридат откинулся на спинку скамьи и громко фыркнул, ничуть не задетый этой резкой правдой.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Спартак. Да, именно так мои римские псы успокаивают свою республиканскую совесть по ночам. Они предадут меня при первой же возможности, как только римская волчица сменит гнев на милость и поманит их обратно к тибрским холмам. Это часть игры. И если они думают, что я этого не понимаю, значит, они глупцы. Я перережу им глотки за секунду до того, как они решат перерезать мою. Но я спрошу снова: чем ты лучше их?

— Я могу сражаться как римлянин, и я могу убивать как варвар, — чеканя каждое слово, ответил фракиец. — Я знаю оба этих мира. Я видел монету с обеих сторон. У меня нет иллюзий относительно Республики, в отличие от твоих перебежчиков.

— Мы ходим по кругу, — вздохнул Митридат, наливая себе еще вина. — Я не это имел в виду. Вчера ты верой и правдой служил римлянам. Сегодня ты пришел в мое подземелье и клянешься, что готов служить мне. Кому ты будешь служить завтра? Парфянам? Египтянам? Откуда мне знать, что ты меня не предашь?

Спартак не отвел глаз. В его взгляде не было ни страха, ни заискивания — лишь тяжелая, звериная прямота.

— Потому что я не предатель. И ты можешь спросить об этом кого угодно, по обе стороны Геллеспонта. Я не предавал римлян — это они предали меня. Верность — это обоюдоострый клинок, царь. Лояльность должна быть взаимной, иначе она превращается в рабство. Я буду верен тебе до тех пор, пока ты не вздумаешь предать меня.

Митридат задумчиво потер подбородок. В тишине пещеры было слышно лишь шипение капающего с факелов смоляного сока. Царь долго, испытующе смотрел на гостя.

— Допустим, — наконец произнес Эвпатор. — Допустим, я тебе верю. И чего же ты хочешь в награду за свою преданность и свой меч?

— Немного, — ответил Спартак. — Свободу для своего народа. Свободу для Фракии.

Митридат снова рассмеялся — горько, снисходительно и по-стариковски устало.

— Ах, эти скромные, маленькие цари! — воскликнул он, воздев руки. — Вы все одинаковы. Что ты, что твоя пылкая рыжая галатская подружка и ее хитроумный братец в Гордионе. Все, что вам нужно — это маленькое, уютное царство, кусок земли, обнесенный забором, и чтобы вас никто не трогал. Какая скудость воображения!

— Есть люди, которым этого вполне достаточно, — холодно парировал Спартак. — Не все мечтают стать вторым Александром Великим, как ты, Эвпатор.

Митридат внезапно перестал смеяться. Его глаза сузились, а лицо приобрело хищное, фанатичное выражение.

— С чего ты взял, варвар, что я собираюсь стать вторым Александром? — прошипел он, и в его голосе зазвучала поистине пугающая, демоническая гордыня. — Я вообще-то собираюсь стать первым Митридатом! Ха-ха! Величайшим царем и живым богом на этой земле. Имена македонцев померкнут перед моим!

— Что ж, — Спартак слегка пожал плечами, не поддаваясь на вспышку царского гнева. — Я помогу тебе им стать. Если ты пожелаешь принять мою помощь.

Митридат склонил голову набок, с интересом разглядывая собеседника.

— А почему ты вообще решил, что я оставлю ваши мелкие царства в покое? — ядовито поинтересовался царь. — Если я сокрушу Рим, я заберу весь мир. Чем я лучше римских диктаторов? Ты об этом задумывался, когда ехал ко мне?

— Хороший вопрос, — Спартак не отвел взгляда. — Задумывался. Именно поэтому я и поддержал римлян шесть лет назад, когда твои несметные армии перешли в Европу. Я смотрел на тебя и видел лишь нового восточного тирана, который несет моим землям рабство, только в другой обертке. Но теперь я понимаю, что ошибался. Ты действительно хочешь стать величайшим. Ты хочешь стать богом.

Спартак сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем нанес свой главный, безошибочный удар в самое уязвимое место Митридата — в его титаническое честолюбие.

— А как всякого бога, — продолжил фракиец, — тебя однажды призовут на Олимп. Ты не вечен, Эвпатор. И все, что после тебя останется — это бессмертная слава. Как у Александра. Рим же — это безликая машина, Левиафан, пожирающий мир по кускам. Но если ты сокрушишь Рим, ты не просто завоюешь землю. Ты превзойдешь их всех, всех вместе взятых! Порсенну и его этрусков, Бренна и его галлов, Пирра Эпирского, великого Ганнибала, Филиппа Последнего и Персея Македонского… Ты станешь тем единственным, кто сломал хребет непобедимой волчице. Ради такой славы боги не занимаются управлением мелких горных деревушек.

Митридат слушал, затаив дыхание. В его темных глазах разгорался пожар. Лесть была грубой, прямой, но она была выстроена с такой безупречной исторической и философской точностью, что била без промаха.

— Вижу, ты хорошо изучал историю, — усмехнулся Митридат, и в его