Спартак - Восставший из ада - Владлен Борисович Багрянцев

Глава 1. Путник у ворот.

Шел шестьсот семьдесят четвертый год от основания Города. В греческих землях, еще помнивших величие Александра, это был первый год сто семьдесят пятой Олимпиады. Знойный месяц квинтилис обрушивал на побережье Пропонтиды тяжелое, густое марево, в котором крики чаек над Астакенским заливом казались надтреснутыми и болезненными. Никомедия, жемчужина Вифинии, раскинулась на крутых холмах, словно пышная гетера, небрежно разбросавшая по склонам свои драгоценности: беломраморные портики, крытые черепицей террасы и золоченые шпили храмов. Здесь эллинская утонченность давно смешалась с тяжелым восточным изыском, породив ту особую атмосферу избыточности, что предвещала скорый закат великих царств.

По главной дороге, ведущей от порта к верхнему городу, медленно двигалась небольшая группа всадников. Пыль дорог Галатии и Фригии осела серым налетом на их дорожных плащах-сагумах, превратив некогда дорогую шерсть в подобие поношенной ветоши. Лошади шли понуро, роняя пену на раскаленные камни мостовой. Лица путников, осунувшиеся от недосыпа и скудной дорожной еды, были полускрыты капюшонами, но в их осанке, в том, как они держали поводья даже в минуты крайней усталости, чувствовалась выучка людей, привыкших повелевать или, по крайней мере, не склонять головы перед обстоятельствами.

Впереди ехал молодой человек, чей облик даже сквозь слой дорожной грязи выдавал породу. Ему было едва за двадцать. Его лицо, бледное и острое, напоминало черты мраморных статуй богов, которые еще не успели обрести снисходительную мягкость. Глубоко посаженные темные глаза смотрели на мир с пугающей проницательностью, в них не было юношеской восторженности — лишь холодный расчет и едва уловимая искра лихорадочного огня. Это был человек, который потерял всё, кроме своего имени, и именно это имя он нес в себе как самое грозное оружие.

Они остановились у подножия царского дворца — циклопического сооружения, где коринфские колонны подпирали тяжелые антаблементы, украшенные барельефами с изображениями охоты и битв. Стража у ворот, облаченная в чешуйчатые доспехи и шлемы с высокими гребнями, преградила им путь. Капитан стражи, грузный мужчина со шрамом, пересекавшим левую щеку, вышел вперед. Он привык видеть просителей, купцов и наемников, но эти люди не вписывались ни в одну категорию. Они пахли потом и усталостью, но смотрели на него так, словно он был рабом, преградившим путь господам.

— Кто вы и зачем тревожите покой благословенного царя Никомеда в час полуденного отдыха? — голос капитана был грубым, но в нем уже сквозило сомнение.

Молодой лидер всадников чуть наклонил голову, и капюшон соскользнул назад, обнажая высокий лоб и коротко остриженные волосы.

— Скажи своему господину, — заговорил он на чистом койне, греческом языке образованных людей, в котором, однако, явственно слышался твердый латинский акцент, — что его гостеприимства ищет римлянин. Тот, чьи предки вели свой род от самой Венеры. Доложи царю: Гай Юлий Цезарь желает видеть его.

Капитан на мгновение замер. Имя Цезаря еще не гремело на весь мир, но слово «римлянин» в восьмидесятом году до христианской эры действовало в Вифинии лучше любого пароля. Страж быстро оценил и кольцо с печаткой на руке юноши, и ту спокойную властность, с которой была брошена эта фраза. Он коротко кивнул и исчез в прохладе дворцовых переходов.

Вскоре путешественников провели внутрь. После слепящего уличного зноя полумрак дворца казался живительным бальзамом. Воздух здесь был напоен ароматами жасмина, дорогого масла и едва уловимым запахом старого вина. Ноги утопали в мозаичных полах, изображавших триумфы Диониса. Цезарь шел по анфиладам, не поворачивая головы, но его взгляд фиксировал каждую деталь: слишком толстых евнухов у дверей, чрезмерное количество золота на капителях, вялую позу рабов-опахальщиков. Это был мир, утопающий в роскоши, которая уже начала бродить и превращаться в гниль.

Тронный зал поражал масштабами. Огромный купол, выложенный лазуритом, имитировал ночное небо, а в центре, на возвышении из слоновой кости и кедра, восседал Никомед Филопатор. Царю было около сорока пяти лет. Это был статный мужчина с густой черной бородой, в которой уже пробивались нити серебра. Его лицо, полное и харизматичное, хранило следы былой красоты и нынешнего пристрастия к удовольствиям, но глаза оставались живыми и цепкими. На нем был пурпурный хитон, расшитый золотыми лилиями, а тяжелая диадема венчала его чело.

— Гай Юлий из рода Цезарей, — голос Никомеда был густым, как мед, и вибрировал в пространстве зала. — Слышать твое имя — радость для моих ушей. Римские друзья всегда желанны в Никомедии, хотя редко они прибывают столь… внезапно и с таким малым количеством спутников.

Цезарь приблизился к трону, совершив легкий, едва заметный поклон — ровно настолько, насколько требовал этикет, чтобы не унизить достоинство римского гражданина.

— Времена в Риме ныне переменчивы, как море у берегов Сицилии, о великий царь, — ответил Цезарь, его голос звучал ровно. — Иногда путь в одиночку быстрее, чем в сопровождении легиона. Я прибыл в Азию по делам службы при штабе претора Минуция Терма, но перед тем, как взяться за поручения, моему духу и телу потребовалась передышка. Я подумал, что нет места благороднее и спокойнее, чем дом друга римского народа. Я прошу лишь… позволения разделить твой кров на краткий срок. Как гость. Как частное лицо.

Никомед внимательно смотрел на юношу. Тишина в зале стала почти осязаемой. Царь не был глуп. Он знал, что Луций Корнелий Сулла одержал победу в гражданской войне, что списки проскрипций ежедневно пополняются новыми именами и что молодой Цезарь, племянник покойного Гая Мария и зять Цинны, находится в списке смертников. Укрывать такого человека означало бросать вызов диктатору, чье слово теперь было законом для всей Ойкумены.

Никомед лихорадочно размышлял. Сулла был жесток, но Сулла был далеко. Римские политики пожирали друг друга, как пауки в кувшине, и их симпатии менялись с каждым восходом солнца. Если он выдаст Цезаря или откажется пригласить его в свой дом, марианская партия — а она была еще жива в сердцах многих — никогда не простит этого Вифинии. С другой стороны, Цезарь был патрицием, представителем древнего рода. Принять знатного римлянина — это акт благородства, священный закон гостеприимства, который Сулла, претендующий на роль защитника традиций, вряд ли решится открыто осудить.

«Римские дрязги — это их внутреннее дело, — подумал Никомед, глядя в холодные, ждущие глаза Цезаря. — А здесь я — закон. Пока он в моем дворце, он — мой гость, и мир будет видеть лишь мою щедрость. Если Сулла потребует