class="p1">— Автобиография Ганнибала? — искренне удивился Цезарь, приподняв бровь. Он безупречно проигнорировал бархатный, скользкий подтекст последней фразы царя. — В самом деле? Разве он оставил после себя мемуары?

— О да, — кивнул Никомед, продолжая неспешно прохаживаться вдоль стеллажей. — Ты ведь знаешь, Гай, что свои последние годы великий сын Карфагена провел именно у нас, в Вифинии, при дворе моего предка Прусия. Здесь же он и погиб. Это крайне постыдная страница нашей истории, признаться. Ганнибал оказал немало неоценимых услуг Прусию в войнах, а тот… тот в благодарность собирался выдать его римлянам по первому же их требованию.

За маской вежливого внимания ум Цезаря заработал с холодной, математической точностью. «Не тонкий ли это намек? — пронеслась в его голове молниеносная мысль. — Не пытается ли этот азиатский лис провести прямую параллель? Ганнибал искал убежища от римского гнева, и я сейчас — беглец, укрывающийся от ищеек диктатора Суллы. Он дает понять, что моя жизнь и безопасность зависят исключительно от того, насколько он будет ко мне благосклонен?»

Никомед подошел ближе, его взгляд упал на костяной ярлык свитка в руках Цезаря. Глаза владыки насмешливо блеснули.

— «Деяния царей Вифинии» Филоты… — протянул он, и в уголках его губ затаилась улыбка. — Тяжелое чтение для столь ясного дня, Гай. Филота был излишне болтлив и слишком любил описывать перерезанные глотки моих предков. Надеюсь, ты не решил, что все вифинские владыки — кровожадные дикари, не знающие иных аргументов, кроме кинжала и чаши с цикутой?

— Историю пишут выжившие, — спокойно отозвался Цезарь, глядя царю прямо в глаза. — Я нахожу труды Филоты крайне поучительными. Он описывает не жестокость, а политическую необходимость. Слабость на троне — куда больший грех, чем пролитая кровь конкурентов. Уверен, Сулла подписался бы под каждым словом твоего предка Прусия, приказавшего казнить своих братьев ради блага государства.

Никомед расхохотался. Это был густой, раскатистый смех, полный искреннего удовольствия. Царь шагнул вперед и, не спрашивая дозволения, опустился на ложе для чтения совсем рядом с Цезарем. Пространства между ними почти не осталось. Тепло тяжелого, крупного тела владыки пробивалось сквозь тонкий шелк, а терпкий аромат сандала смешался с запахом древней пыли.

— А ты умен, Гай Юлий, — произнес Никомед, чуть подавшись вперед. В его голосе зазвучали бархатные, почти интимные нотки. — Куда умнее тех надутых римских ослов, что обычно приплывают ко мне требовать дань или войска. Они видят лишь золото. Ты видишь суть. Знаешь, мне порой так не хватает здесь собеседника твоего склада ума. Вокруг одни льстецы, чьи языки стерты о мои сандалии.

— Одиночество власти — удел всех великих мужей, — философски заметил Цезарь, тщательно контролируя тембр своего голоса. Он чувствовал, как сгущается воздух.

— Истинно так, — вздохнул Никомед. Он повернул голову, и их лица оказались непозволительно близко. Царь смотрел на точеный профиль римлянина, на его бледную кожу и упрямую линию подбородка. — Но иногда даже владыке хочется забыть о тяготах короны. Хочется почувствовать рядом… равного. Того, кто понимает правила игры.

С этими словами царь засмеялся какой-то своей мысли и, словно в дружеском порыве, тяжело опустил широкую, горячую ладонь на обнаженное колено Цезаря. Пальцы Никомеда чуть сжались, недвусмысленно массируя мышцу над коленной чашечкой.

Время в библиотеке остановилось.

Внутри Цезаря всё инстинктивно сжалось в ледяной комок. Кровь отхлынула от лица, а в голове яркой вспышкой пронеслись варианты: вскочить, ударить, оттолкнуть, оскорбиться. Римская гордость вопила об унижении. Но холодный, змеиный рассудок политика железной хваткой сдавил эмоции. Гнев Суллы за морем. Кинжалы вифинской стражи за дверью. Жизнь, амбиции, само будущее Рима сейчас зависели от того, дрогнет ли он под этой тяжелой, властной рукой.

Цезарь не пошевелился. Он даже не опустил взгляда на руку царя. На его губах продолжала играть легкая, вежливая полуулыбка, хотя глаза потемнели, превратившись в два куска черного обсидиана.

Никомед смотрел на него, и в его тяжелом взгляде читалось откровенное, дурманящее вожделение, смешанное с азартом охотника, загнавшего редкую дичь. Пальцы царя медленно, почти незаметно скользнули на дюйм выше по бедру римлянина.

Цезарь приоткрыл рот, чтобы произнести какую-то изящную фразу, способную разрядить обстановку, но в этот момент где-то за окном, во внутреннем дворе, резко затрубил рог смены караула.

Звук разрушил наваждение. Никомед моргнул, словно выныривая из глубокого омута. Его взгляд прояснился, тяжелая ладонь нехотя оторвалась от ноги Цезаря, оставив на коже ощущение влажного жара. Царь шумно выдохнул и потер переносицу, словно вспомнив о чем-то неприятном.

— Клянусь Гераклом, — проворчал он, поднимаясь с ложа. В его движениях вновь появилась царственная сухость. — Государственные дела… Они не отпускают даже в святилище муз. Министры ждут меня с докладом о налогах из Халкидона. Монеты сами себя не пересчитают, не так ли, Гай?

— Казна — кровь империи, — ровным, ничего не выражающим голосом ответил Цезарь.

— Именно. — Никомед поправил складки хитона и бросил на римлянина последний, нечитаемый взгляд. — Наслаждайся чтением, мой гость. Мы увидимся за ужином. Сегодня будут подавать фазанов, фаршированных трюфелями. Надеюсь, ты будешь в настроении.

С этими словами владыка Вифинии развернулся и направился к выходу, чеканя шаг. Тяжелые двери закрылись за ним с глухим стуком, отрезая библиотеку от внешнего мира.

Как только шаги стихли, Цезарь медленно выдохнул. Его спина была мокрой от пота, а мышцы бедра, где только что лежала рука царя, мелко подрагивали от перенапряжения. Он отбросил в сторону свиток с историей Вифинии. Римлянин закрыл глаза и откинул голову на стену.

Он знал, что эта игра начнется. Он просчитал этот вариант, когда только планировал просить убежища у сластолюбивого Никомеда. Но он не ожидал, что охота начнется так стремительно, средь бела дня, без прелюдий и долгих политических реверансов. Капкан захлопывался. И чтобы выбраться из него живым и непобежденным, Цезарю предстояло сыграть самую сложную, грязную и опасную роль в своей жизни.

Глава 5. Спарринг-партнеры.

Чтобы выветрить из головы липкий дурман этого разговора, Цезарю был необходим свежий воздух. Покинув прохладу библиотеки, он вышел на мраморную стою — длинную открытую галерею, крышу которой поддерживал ряд стройных ионических колонн. Отсюда, с высоты дворцового холма, Никомедия представала во всем своем великолепии: терракотовые крыши домов спускались к самому морю, а воды Астакенского залива сияли под полуденным солнцем, словно расплавленная лазурь, испещренная белыми треугольниками парусов. Ветер с Пропонтиды принес соленый запах водорослей, прогоняя прочь тяжелый аромат царского сандала.

В