давался невероятной стойкости людей того времени. Именно на их выносливости, их силе духа, их немыслимых, проходящих через пот, боль, кровь, лишения, свершениях строилось государство наше. Русь становилась Россией, ширилась и обретала новые территории, называлась Империей и двигалась к славе своей.

На таких, как Яков, как Василий и многих, тысячах, десятках тысяч иных, таких же.

— Господин, лежи. Тяжко совсем. Лежи.

— Кто? — Не унимался, хоть и говорил с хрипом и придыханием Голицын. — Сын? Андрюшка.

— Нет, старик. Это я. — Проговорил участливо. — Игорь. Игорь Васильевич.

— Игорь. — Лицо его начало меняться. От болезненной гримасы приобрело какие-то несколько устрашающие черты улыбки. — Игорь. А славно мы ляхов — то…

Он засипел, казалось сейчас закашляется, но с такими повреждениями каждый кашель причинял бы ему невероятные страдания. Вдох, выдох. Усилие. Голицын старший открыл глаза, уставился на меня полным боли и страдания взором. Собрался с силами.

— Ухожу я. Но спокоен… Помолись… Помолись Игорь Ва… Васильевич. И сына моего… — Он зашевелил рукой, словно искал что-то. Скорее всего эфес сабли или рукоять кинжала, чтобы попросить передать.

Я сел на одно колено перед этим видевшим много битв и много славы человеком. Он не раз водил войска в битву. Не раз сражался с врагами. Но это поле стало последним для него.

— Дайте ему саблю. — Приказал я резко.

Слуга заозирался, подскочил. Миг и в руку умирающего легла рукоять его доброго оружия. Пальцы сдавили последним усилием, сжали. И некая детская радость, истинное счастье сменила гримасу лютой боли на лице.

— Спасибо. — Простонал, с трудом выдавил из себя старик. — Спасибо. Ты… Ты… Береги…

Я положил руку ему на плечо, уставился в уже невидящие глаза. Понимал, что уходит он. Последние слова почти в беспамятстве говорил этот человек.

— Отче наш… — Шептал он. — Наш… Иже… Иже еси на… — Голос затихал. — На небеси. Святится имя… Имя… И царство твое… — Старик дернулся, зубы скрежетнули. — Царство придет на эту землю… Придет… Игорь Васильевич.

Рука его ослабла. Смерть пришла за ним.

Смотрел на этого человека и казалось, ветерок по спине прошелся легким дуновением. Будто коснулся кто-то вначале ладони, что лежала на плече этого славного боярина, потом по руке провел, по моей, а потом и вовсе на плечо возложил.

Смерть сама порой приходит к тем, кто достоин в последний миг ощутить ее.

Или… или это просто выдумки. Ведь когда видишь сотни смертей, померещиться может многое.

Я уставился на слугу, замершего напротив. Видел, что слезы наворачиваются на глазах у этого человека.

— Надо сыну сообщить. — Проговорил я. — Надо передать клинок, саблю эту, как память. Это много стоит.

— Да, господарь. Мы… — Он хлюпнул носом. — Мы…

Я поднялся, проговорил:

— Сегодня молиться будем и поутру тоже. За всех, кто пал. За каждого, кто землю Русскую собой прикрыл, от ляха защитил.

Повернулся. На меня смотрел Богдан, явно ждал. За ним толокся какой-то еще парнишка. Вроде бы один из вестовых.

— Чего? — Спросил.

— Господарь. Ляпунова везут. — Проговорил мой казак.

* * *

От автора:

Он выжил после нападения безумного мага и забрал его силу. Три клана пытаются его переманить, а тайное Братство — убить. Но он не сдаётся и осваивает магию в современной Москве — https://author.today/reader/574465

Глава 11

Как-то быстро. Вроде гром выстрелов все еще слышен. Странно.

Стоп! Везут?

— Везут? — Переспросил я. — Его что сковали прямо там?

Вроде такого приказа не было. Да и Тренко вроде не собирался делать такого.

— Нет, господарь… — Проговорил малость растерянный гонец. — Ранен он. А бой… Бой еще идет. Добивают. Ляхи там у склада своего, внутренним кольцом стали, прямо стеной, но ничего. — Лицо его резко стало злобным. — Мы эту погань всю…

— Ранен? Серьезно?

Меня конечно удивила такая ненависть простого бойца к шляхтичам Речи Посполитой. Но важным сейчас было то, что там с Прокопием Петровичем.

— Серьезно. Тяжело. Меня вперед послали, и в лазарет к Войскому и к тебе. Видел я, что посечен он, а в груди рана, доспех не сдержал.

Да что же это! Черт. Второй полковник при смерти. Тяжело нам битва далась, ой нелегко. Не прогулкой она стала. И даже несмотря на все мои ухищрения и хитрости, пало много добрых, славных и хороших воинов. Значимых для управления воинством сотоварищей.

— Колотая?

— Нет, пулей… вроде пулей. — Он замялся. — Господарь, не знаю я точно. Мне сказали весть доставить, и я помчался. Так-то самого Ляпунова одним глазом видел, но… Не знаю.

— Что Войский?

— Фрол Семенович в работе весь. Устал. Сказал везти сразу к нему. Смотреть лично будет.

— Ясно. Ну веди.

— Куда? — Не понял вестовой.

— К шатру Войского, там и подожду рязанца.

Парень кивнул и быстро повел через ряды лежащих. Суеты здесь, где мы шли, было уже меньше, чем когда я совершал первый обход. Хотя криков, мольбы и стонов не убавилось. Подводы, шатры, много людей просто лежит на шерстяных подстилках, скатках на земле, на траве, на овечьих шкурах. Снуют люди из посошной рати, разносят воду, сопровождают относительно легко раненых. Кого-то после перевязок в основной лагерь, чтобы тут место не занимал. Кого-то даже в ряды сражающихся.

Но последних были единицы.

Как ни рвались некоторые товарищи дальше громить и бить ляха, медики мои настоятельно требовали от них отдых.

Добрался я до основных операционных палаток. Вот здесь самое страшное и неприятное творилось. Кровь ручьями лилась. Бинты грязные утаскивали, новые подносили. Суеты прилично было. И люди, люди, люди. Ведут, тащат. Так. С сортировкой надо еще поработать, недокрутили. Но опыт, путь ошибок трудных. Сделаем. Оно, и в мое время, госпиталь не самая гладкая структура работы. Когда что-то случается, когда поток раненых идет большой, тут уж все вверх дном идти начинает и рук не хватает.

Чего говорить про семнадцатый век.

Вообще, операционные дело страшное. С одной стороны людей спасали. С иной, если смотреть человеку не закаленного болью и кровью, терзали здесь, мучали, кровь проливали, прижигали.

А по факту работали хирурги. А это — кровь, боль, вопли, слезы. Анестезии нет. Откуда?

Полтора десятка шатров.

Центральный Войского и еще несколько его личных протеже. Частью из них были девушки и женщины из-под Воронежа. Те, что еще от поместья Жука с войском моим двигались. И конечно же Настенька — названная дочь Фрола Семеновича.

Остальные набранные, рекрутированные в Туле и Москве лекари. С ними Фрол Семенович поговорить успел за время похода и пребывания в Филях. Кое-что передать, какие-то навыки. Но все же основными работниками тут были, как не удивительно,