табу и сходных с ними ограничений, наш мир кажется продезинфицированным от всех «суеверных» существ, скажем, таких как ведьмы, колдуны и пугала, не говоря уже об оборотнях, вампирах, лесных духах и всех прочих таинственных обитателях первобытного леса.

Если говорить точнее, поверхность нашего мира словно очищена от всех суеверных и иррациональных элементов. Однако, очищен ли от всей этой нечисти наш внутренний мир (реальный, а не то, что мы выдаем за него) – вопрос другой. Разве не табу для многих число тринадцать? Разве мало еще людей, охваченных иррациональными предрассудками, проекциями, детскими иллюзиями? Реалистическая картина человеческого разума обнаруживает так много первобытных черт и пережитков, играющих заметную роль в жизни индивида, что кажется, за последние пятьсот лет мало что изменилось.

Важно дать оценку этому факту. Современный человек по сути являет любопытную смесь свойств, приобретенных за долгие годы своего умственного развития. Нам следует весьма тщательно исследовать плоды его разума, поскольку бок о бок со скептицизмом и научным убеждением продолжают существовать старомодные предрассудки, отжившие стереотипы мысли и чувства, упрямое недопонимание и слепое невежество.

Таково современное человеческое бытие, порождающее те символы, которые изучаются психологами. Для того чтобы объяснить эти символы и их смысл, очень важно определить, соотносится ли их появление с чисто личными переживаниями и опытом, или они для своих частных целей были извлечены сном из хранилища общечеловеческого знания.

Возьмем, например, сон, в котором встречается число тринадцать. Вопрос заключается в том, верит ли сам сновидец в несчастливое свойство этого числа, или же его сон намекает на людей, которые все еще разделяют эти суеверия? В ответе содержится важное указание для толкования. В первом случае следует считаться с тем фактом, что индивид находится под влиянием магии числа тринадцать и потому будет чувствовать себя неуютно, скажем, в тринадцатом номере гостиницы или сидя за столом в компании из тринадцати человек. Во втором случае тринадцать означает не более чем невежливое или обидное замечание. «Суеверный» сновидец продолжает чувствовать магию числа, более «рациональный» уже лишил это число его эмоциональной составляющей.

Этот пример иллюстрирует тот путь, по которому архетипы вплывают в наш практический опыт, – они одновременно образы и эмоции. Об архетипе можно говорить только тогда, когда оба эти аспекта одномоментны. Если это просто образ, то перед нами будет лишь словесная картина с малым последствием. Но заряженный эмоцией образ приобретает сакральность (нуминозность) или психическую энергию, он становится динамичным, вызывающим существенное последствие.

Я осознаю, что ухватить это понятие нелегко, поскольку я использую слова, дабы описать нечто, что своей природой не дает возможности точного определения. Но поскольку очень многие люди относятся к архетипам как к части механической системы, которую можно вызубрить, не вникая в смысл, то существенно важно настаивать на том, что это не просто имена и даже не философские понятия. Это куски самой жизни, образы, которые через мост эмоций связаны с живым человеком. Вот почему невозможно дать произвольную (или универсальную) интерпретацию любого архетипа. Его нужно объяснять способом, на который указывает вся жизненная ситуация индивида в целом.

Так, в случае ревностного христианина символ креста может быть истолкован только в христианском контексте – если, конечно, сон не дает оснований рассматривать его иначе. Но даже и тогда специфический христианский смысл нужно держать в уме. Никто не может утверждать, что в разные времена и в разных обстоятельствах символ креста имел одно и то же значение. Если бы это было так, то он лишился бы своей сакральности (нуминозности), утратил жизненность и стал бы обычным словом.

Те, кто не ощущал особого чувственного тона архетипа, в конце концов приходят к путанице мифологических понятий, порой связывая их вместе, с тем чтобы показать, что все что-то значит или не значит ничего. Мертвецы всего мира химически идентичны, чего нельзя сказать о живых людях. Архетипы оживают лишь тогда, когда терпеливо пытаешься понять, как и почему несут они свой смысл всякому живущему человеку.

Пустое дело пользоваться словами, если не знаешь, что за ними стоит. Это, в частности, справедливо для психологии, когда мы говорим о таких архетипах, как Анима и Анимус, Мудрец, Великая Мать и т. д. Можно знать все о святых, мудрецах, пророках и других отмеченных Богом людях и о всех великих матерях мира, но если они всего лишь образы, чья божественность (нуминозность) никогда вами не переживалась, то вы будете говорить о них как бы во сне, не зная того, о чем вы говорите. Слова будут пустыми и обесцененными. Они оживут и приобретут смысл лишь в том случае, если вы попытаетесь принять во внимание их нуминозность, т. е. их связь с живущими. Только тогда вы начнете понимать, что имена мало что значат, в то время как самым главным оказывается способ, которым они связаны с вами.

Символопродуцирующее значение наших снов является, таким образом, попыткой привести исходный разум человека в «продвинутое», или «дифференцированное», состояние, в котором он до этого не был, и, стало быть, никогда не подвергался критическому самоанализу. В те давно ушедшие века этот первоначальный разум начал терять контакт с первобытной психической энергией. И сознающий разум никогда не знал своего первоначального «предка», поскольку тот был отброшен в процессе эволюции самого дифференцированного сознания, которое одно только и могло бы его узнать.

Однако, похоже, то, что мы называем бессознательным, сохранило первобытные черты, свойственные первоначальному разуму. К этим чертам и адресуются символы снов, как будто бессознательное пытается возродить все то, от чего разум освобождался в процессе эволюции, – иллюзии, фантазии, архаические мыслеформы, основные инстинкты и т. д.

Именно это объясняет сопротивление, даже страх, который часто испытывают люди, соприкасаясь с бессознательными проявлениями в самих себе. Эти реликтовые содержания, оказывается, отнюдь не нейтральны или индифферентны. Напротив, они столь сильно выражены, что зачастую становятся совершенно неприемлемыми. Они могут вызвать настоящий страх. Чем сильнее они вытесняются, тем более сосредоточиваются в личностной сфере и всплывают в виде невроза.

Такой жизненной важностью их наделяет психическая энергия. Подобно человеку, который, прожив бессознательный период, вдруг осознал, что в его памяти образовался провал: произошли какие-то важные события, которых он не помнит. В той степени, в какой он предполагает, что психическое есть исключительно личное дело (что обычно и предполагается), человек пытается восстановить явно утраченные детские воспоминания. Но провалы в его детской памяти всего лишь симптомы более важной потери – утраты первобытной психики.

Подобно тому как человеческий эмбрион в своем развитии проходит через стадии, повторяющие эволюционный путь от низших форм жизни к человеку, так и человеческий разум в своем