— Это не смешно, — сказал он угрюмо, — мне нужно написать не какое-то изысканно лаконичное письмо редактору. Мне нужно создать что-то вроде кулинарной книги: стиль не имеет значения, а краткость не одобряется. Оно должно быть предельно точным: не просто "добавьте несколько капель табаско, приправьте по вкусу и варите до готовности", Айси хочет описать все, что я сделал за эти три месяца, и достаточно подробно, чтобы это могли повторить в Гарварде: точное количество табаско, добавлялось ли оно по каплям или одной порцией, температура и время приготовления блюда… — Он фыркнул. — И я должен сдать все это к пятнице.

— Ну, Джерри, не унывай. У меня есть сюрприз для тебя и Селли.

Она когда-нибудь рассказывала тебе о квартете "Кронос"?

Стаффорд подозрительно взглянул на неё. — Никогда о них не слышал.

— Действительно? Удивительно, что Селли никогда тебе не рассказывала. Ну, это её дело, я полагаю. В любом случае, у меня есть билеты для нас троих на специальное представление, которое они дадут в субботу вечером в Чикаго. Мы выйдем пораньше, чтобы поужинать: я слышала про один греческий ресторан в Гайд-парке.

— И что, ехать в Чикаго только ради концерта и греческой еды? Мы вернёмся домой чертовски поздно.

— Ты что, не знаешь, что будет в следующую субботу? — Лия начала раздражаться.

— Нет.

— У Селли двадцать пятый день рождения. Только не говори мне, что ты забыл.

— Я не забыл. Я никогда и не знал. Она никогда об этом не упоминала. Лия смущённо молчала. Стаффорд выглядел удручённым.

— Спасибо, что сказала мне.

— Эй, держись, Джерри. Теперь у тебя есть шанс удивить её своей заботливостью. И тебе будет полезно проветриться после того, как ты всю неделю будешь писать, — утешала его она, — на обратном пути всегда можно поспать в машине или что-то ещё.

— Твоя машина слишком мала для чего-то ещё — Стаффорд быстро вышел из уныния.

— Ты что-нибудь придумаешь.

Утром в четверг Стаффорд, который за шесть лет не пропустил ни дня из-за болезни, позвонил сообщить, что заболел. Он рассчитал время звонка, чтобы уловить пятнадцатиминутный интервал между приездом секретаря Кантора и самого профессора. Кантор был раздражён этой новостью, Стаффорд нужен был ему для подготовки отчёта для Краусса. Стаффорд, которого Кантор неизменно находил в лаборатории; который произносил слово "отпуск" с пренебрежением, созвучным собственному научному мачизму Кантора, — этому Стаффорду вдруг приспичило выбрать такое время, чтобы заболеть. В понедельник утром, когда ему сообщили, что Стаффорд позвонил из Южной Каролины и сообщил, что у его дедушки случился сердечный приступ, раздражение Кантора переросло в настоящий гнев:

— Чему этот человек предан, — ворчал он, — своему деду или лаборатории?

Такая бесцеремонность была совершенно нетипична для Кантора, но Краусса нельзя заставлять ждать. Кантор выбрал некорректный, но самый быстрый и простой путь: он сделал фотокопии всех соответствующих страниц из лабораторного журнала Стаффорда и отправил их в Гарвард с кратким сопроводительным письмом. В копировании лабораторного журнала Стаффорда не было ничего предосудительного. Лабораторный журнал учёного — это не личный дневник; сам смысл его существования состоит в том, чтобы быть использованным, если необходимо, для проверки другими исследователями. Такие журналы всегда можно купить в больших канцелярских магазинах, в прочном переплёте, с уже проштампованными номерами страниц в верхних углах. Аккуратность записей отражает их солидный, упорядоченный фасад: все они идут в хронологическом порядке, исчерпывающие и добросовестные, как руководство доступное для любого, кто решит в них разобраться. Точно так же, как руководители экспедиций на Эверест настаивают с раздражающими подробностями на, казалось бы, тривиальной дисциплине, Кантор вёл себя, когда дело касалось лабораторных журналов. Все приходилось записывать несмываемыми чернилами, а не карандашом; даже тривиальные расчёты приходилось производить здесь же, а не на отдельных бумажках. Каждого первокурсника-аспиранта встречала одна и та же речь: «Вы не можете написать в лабораторный журнал слишком много, вы можете написать только слишком мало, никогда заранее не знаешь, какая неучтённая деталь окажется решающей для результата эксперимента». Когда студенты уходили из лаборатории Кантора, лабораторные журналы следовало оставлять. В запертом книжном шкафу в просторном кабинете профессора хранилось более двухсот таких тщательно каталогизированных журналов — свидетельство более чем четверти века экспериментальной работы.

То, что Кантор увидел в журнале Стаффорда, обеспокоило его. Протокол эксперимента действительно существовал, но детали казались на удивление скудными. Стаффорд был звездой первой величины в лаборатории Кантора, поэтому у профессора никогда не было причин ставить под сомнение какие-либо из полученных им результатов или просматривать его лабораторный журнал. После утренних раздумий он решил позвонить Стаффорду в Южную Каролину, и тут возникла вторая загвоздка. У Стефани не было ни его номера, ни адреса. — Тогда дайте мне его местный номер телефона, — резко приказал он. Первые два звонка остались без ответа. Только вечером женский голос сказал: — Слушаю.

— Добрый вечер, — кратко ответил Кантор, — это дом доктора Стаффорда?

— Ну, он здесь живёт, — ответила Лия, — но сейчас его здесь нет. Он уехал из города.

— У вас есть номер телефона, по которому я могу с ним связаться?» — нетерпение Кантора можно было почувствовать даже по телефону настолько, что это вызвало любопытство Лии.

— Кто звонит? — спросила она.

— Меня зовут Кантор.

— Ох, — сказала она, поражённая, — одну минутку. — Лия много слышала о профессоре, но никогда до конца не верила в его существование. Она прижала руку к трубке. — Селли, тебе лучше ответить. Это Кантор, он ищет Джерри. Он звучит строгим», — предупредила она, передавая трубку.

— Могу я вам помочь, профессор Кантор? — спросила Селестина. Услышав свой титул, он несколько смягчился, как всегда бывало, когда он обнаруживал, что другой человек слышал о нем и ему не требуется предварительное представление. — Я Селестина Прайс, — добавила она и сделала паузу, — посмотрим, рассказал ли наконец Джерри обо мне своему профессору, — подумала она. Но Кантор не отреагировал. Её имя казалось смутно знакомым, но у него на уме были более неотложные дела. — Я, — она на мгновение заколебалась, а затем продолжила, — одна из соседок Джерри по дому.

— Я хотел бы узнать, не можете ли вы мне помочь? — Кантор отмахнулся от личной жизни своего помощника. — Мне очень надо связаться с Джерри. У вас есть номер, по которому он был бы доступен? Предполагается, что у его дедушки случился сердечный приступ в Южной Каролине.

Предполагается? Селестину зацепило это слово. Она использовала его же в прошлую пятницу вечером, когда по возвращении из лаборатории нашла вазу с розами и конверт от Джерри. Это был второй букет цветов, который он ей