видел, чтобы Кантор выходил из себя со студентом или постдоком, но я бы не стал его винить, если бы он это сделал в тот момент. Но он этого не сделал. Он просто сказал, что, должно быть, недостаёт какой-то детали, и мы вместе повторим всё в его лаборатории. Ты понимаешь, почему люди хотят с ним работать?

— Интересно, о чём он на самом деле думал, — размышляла Селестина. Стаффорд, казалось, не слышал.

— Я никогда не говорил тебе, как себя чувствовал в те недели.

— Тебе не обязательно было это делать, Джерри. Я сама чувствовала это. Но что с того? Все закончилось хорошо. Не так ли?

Стаффорд только покачал головой: — Я думал, что все закончится хорошо, но нет. Я тебе не рассказывал, но последние три недели Айси стал другим человеком. Ему нравилось забавляться в лаборатории и раньше: он брал какой-нибудь небольшой эксперимент, который проводит кто-то из нас, и повторял его; или пробовал что-то новое за пару дней, а потом передавал это кому-нибудь. Конечно, замечательно, что он делает даже это — держу пари, что Краусс и большинство других людей в его лиге годами не пачкали рук.

— Так что случилось? — В её голосе читалось любопытство и беспокойство.

— Он заперся в своей лаборатории, никому не рассказал, над чем работает, и занимается этим уже несколько недель. Он игнорирует почти всех, особенно меня. Айси почти ежедневно был в лаборатории, спрашивал всех, как продвигается работа, что они делают. Мне часто даже хотелось, чтобы он не дышал нам в спину так настойчиво. А теперь. — Его голос затих.

— Почему бы тебе не спросить его, Джерри? Ты всегда говорил мне, насколько этот человек открыт. Зайди в его лабораторию.

— Он её запирает!

— Ты шутишь? — её весёлый тон звучал вынужденно, — так стучи в его дверь, пока она не откроется, — неуклюже предложила она.

— Я не могу, Селли. Я боюсь.

— Джерри! — Она потянулась, чтобы погладить его по голове, но он отмахнулся от неё.

— Я скажу тебе почему, — прошептал он, — я думаю, он повторяет мою работу. И он не хочет меня впускать.

— Леонардо, ты единственный человек, из всех, кого я знаю, у которого нет автоответчика. Надеюсь, я не звоню слишком поздно. Ты отдаляешься. — Пола Карри умела скрывать дискомфорт за лёгкой болтовнёй, но напряжение начало сказываться. В этот раз она пригласила Кантора на обед; пригласила его на концерт "Кроноса", а затем сама купила билеты; когда в её квартире играла группа камерной музыки, она ненавязчиво предложила ему, если хочет, остаться и помочь ей с уборкой. Она впервые встретила мужчину, который не был постоянно доступен для неё. Но, похоже, он переусердствовал — пришло время сделать ответный ход. Когда он пропал на три недели, она решила попробовать ещё раз: — Знаешь, как трудно быстро найти альтиста? Даже сложнее, чем виолончелиста. Если бы не твой любимый Боккерини…

— Ой, и не говори: Сол объявил, сколько трио для двух скрипок и виолончели он написал, — Кантор обыграл её в ничью.

— Mais oui, monsieur[15], — Она быстро уловила любовь Кантора к французским фразам, — сорок шесть, если быть точным. Разве Сол не чудо? Теперь твоя очередь, Леонардо. Сколько сочинил Гайдн?

— Двадцать один, — быстро ответил он.

— Правильно! Но откуда ты это узнал?

Кантор усмехнулся от удовольствия. — Если бы я не был таким честным человеком, я бы ответил: "Разве это не общеизвестно?" — Но поскольку ты честен…

— и оригинален, — завершил он фразу, — признаюсь, что эту музыкальный факт я узнал от нашего первого скрипача. В последний раз, когда мне пришлось отказаться от игры, он жаловался, что, "кроме дивертисментов Моцарта, единственными другими партитурами, которые у него были дома для двух скрипок и виолончели, были пара трио Гайдна." А вы знали, что он сочинил двадцать одну партитуру, хотя три из них были потеряны? — объявил он как бы между прочим. Но скажи мне, Пола, как твои дела?

— Я скучала по тебе, Леонардо. Я надеялась, что ты позвонишь. После долгой паузы он сказал: — Я тоже.

Она не могла понять, он просто застенчив или уклоняется от общения с ней? Ох, какого черта, решила она: семь бед — один ответ: — Тоже что? — спросила она громко, — ты тоже скучал по мне или тоже надеялся, что я позвоню?

— И то, и другое.

— Тогда почему ты не взял трубку? Я думала, ты приезжаешь в Чикаго почти на каждые выходные.

— Я бы позвонил, но последние несколько недель были безумными. Я работал в лаборатории практически безвылазно.

— Я думала, что у тебя есть целая группа преданных тебе рабов.

— Пола, мы называем их сотрудниками, коллегами, коллаборантами. — Извини, профессор.

— Я делаю эту работу совершенно один. Возможно, это будет самый важный эксперимент в моей жизни». Наконец я объявил об этом и взгляните, кого я выбрал своим доверенным лицом. — Пожалуйста, только никому не говори, — поспешно предупредил он, — это может оказаться ничем, если не сработает. На самом деле, меньше, чем ничем.

Пола Карри была поражена. Сколько мужчин так спонтанно говорили ей, что они работают над самым важным делом в своей жизни? Интересно, сказал ли бы это Леонардо какой-нибудь глупой женщине, которая прервала бы его, пока он писал Мону Лизу?

— Слушай, мой Леонардо, я, конечно, никому не скажу. Но когда-нибудь ты расскажешь мне об этом больше?

— Да.

Паула была удивлена его быстрым, почти взрывным ответом.

— Когда?

— Ты не хочешь приехать сюда в это воскресенье? Наверное, мне пойдёт на пользу перерыв. Ты можешь прийти на обед?

— О, конечно, я могу прийти. Да, я согласна. — На мгновение эта сорока четырёхлетняя женщина чувствовала себя девчонкой, которую наконец-то пригласили на выпускной бал.

Воскресенье, 24 мая, было одним из тех дней на Среднем Западе, когда утро начинается с весны, а к полудню уже стоит знойное лето. Во время этого первого визита на родину Кантора погода дала Поле возможность одеться совсем не в то, в чём он видел её раньше. Она чувствовала, что ей нечего терять, проявила немного смелости, и соответственно подобрала свой гардероб: самые прозрачные чулки; лиловая юбка, заканчивающаяся чуть выше колен, с незаметным разрезом на левой стороне; и пара туфель на шпильке Charles Jourdans[16], которые подчёркивали её икроножные мышцы бегуна. То, что высокие каблуки делали её ещё выше, казалось, не имело большого значения. Какая разница, будет ли она на три или четыре дюйма выше Кантора? Она давно смирилась с тем, что возвышается над большинством своих знакомых мужчин; Если Кантор и был против, он пока этого не