подарил за время их отношений. Сдержанное содержимое этого конверта сильно контрастировало с первым. В нём была одна из тех банальных поздравительных открыток, на которых была изображена лодка с фигурой на далеком берегу. «Извини, я опоздал на корабль. С Днём рождения!» — гласило напечатанное сообщение. Ниже было несколько предложений от руки:

У моего дедушки случился сердечный приступ (легкий!). Я уезжаю в Южную Каролину на несколько дней. Ты можешь позвонить мне по телефону (803) 555–5182. Жаль, что я не смог поехать с тобой в Чикаго. Мы компенсируем это, С любовью, Джерри.

— Посмотрите на эту дрянную открытку, — жаловалась Селестина, — если сердечный приступ был таким лёгким, почему он не мог подождать до воскресенья? Он мог бы сесть на самолёт в Чикаго. Я даже не знала, что у него есть дедушка.

— Селли, у каждого есть дедушка, — Лия прочитала карточку через плечо, — бедный Джерри. Но не волнуйся, Селли. Мы будем праздновать сами. Я не позволю никому испортить день рождения моего химика.

В конце концов, они провели незабываемое время: греческие официанты танцевали для них, квартет «Кронос» играл сдержанный модерн "Венских вечеров" — Шёнберг, Веберн и Берг, а в качестве бонуса Селестину ждал необыкновенный сюрприз: концерт проходил в большом зале с балконом только для них двоих. Лия все продумала. Она даже принесла с собой бинокль, через который они наблюдали за музыкантами в почти неприличных подробностях. Лия вспомнила рассказ Селестины о необычной одежде, которой славился квартет, — столь же необычной, как и некоторые из музыкальных произведений, которые Селестина слышала с Грэмом Лафкиным. — Подай мне бинокль, — сказала Селестина, когда в перерыве зажегся свет, — я обожаю наблюдать за людьми. — Медленно оглядывая в бинокль аудиторию, она внезапно напряглась: — Не может быть, — прошептала она слишком тихо, чтобы Лия могла расслышать, — это Пола.

Ее удивление было вызвано не присутствием Полы; в конце концов, Селестина знала музыкальные интересы своей тёти. Она даже упомянула о них Люфкину на первом концерте "Кроноса", когда на сцене появилась виолончелистка квартета Жоан Жанрено. Что её поразило, так это компаньон Полы: И. Кантор. Она никогда не встречалась с ним лично, но ходила на одну из его лекций вместе с Джерри. И теперь, два дня спустя, она, наконец, сама говорит с Кантором. Кто бы мог подумать, что он ведёт двойную жизнь? А как насчёт самого Джерри? Его отъезд в Южную Каролину был слишком внезапным.

— Да, — сказала она Кантору, — предполагается, что у его дедушки случился сердечный приступ. Лёгкий, он сказал. Я дам вам его номер.

— Надеюсь, Вашему дедушке лучше. — Кантор не оставил возможности для ответа; он и не подразумевал его, когда задавал вопрос. — Джерри, Вы знаете, что Краусс просит одного из своих постдоков повторить Ваш эксперимент. Вы знаете, что у них с этим проблемы, и я не могу позволить Крауссу долго ждать подробностей. Слава Богу, других людей, пытающихся сделать то же самое пока нет; они могут быть не настолько вежливы, чтобы рассказать нам о своих трудностях. Они могут просто опубликовать свой отрицательный результат. И я решил просто переслать Крауссу ксерокопии вашего лабораторного журнала. Все, что услышал Кантор в ответ, было тихое: — Да?

— Я уже несколько месяцев не заглядывал в него…

Прежде чем Кантор смог продолжить, Стаффорд быстро перешёл в наступление: — Ну, у вас не было причин, не так ли? За исключением нашей статьи в Nature — (в данном случае в слове "наш" не было двусмысленности), — Вы просили меня написать первоначальный вариант двух последних рукописей. Все, что Вы хотели увидеть, это мои черновики.

— Да, я знаю. — Какой бы обвинительный оттенок ни содержался в предыдущих словах Кантора, теперь он был приглушен. В отличие от некоторых других, которых он мог упомянуть, если потребуется, и которые почти никогда сами не писали тех статей, которые потом выходили под их именами, Кантор почти всегда сам готовил начальную версию своих статей. Он не раз с гордостью указывал на разницу между своей практикой и практикой профессоров-неавторов, которые, тем не менее, выступали в роли таковых. Кантор был беспощаден в осуждении такого поведения. Он чувствовал, что если в заголовке статьи написано чьё-то имя, то он несёт ответственность за все, что в ней есть. Лучший способ исполнить эту ответственность — написать статью самому.

Но даже он, Кантор — добросовестная суперзвезда, который устоял перед искушением огромных исследовательских коллективов, чтобы поддерживать свои скрупулёзные стандарты, как в лаборатории, так и в написании, — в последние годы сделал исключение для Джереми Стаффорда. Тон Кантора стал извиняющимся: — Джерри, я не могу отправить Крауссу только ксерокопии страниц Вашего журнала. Там слишком много недостающих деталей. Вы даже не указываете, какой буфер Вы использовали при исходном извлечении; у Вас нет описания разделительной колонки жидкостной хроматографии высокого давления; Вы не написали, откуда взялась аргиназа… — Вмешательство Стаффорда было безапелляционным: — Но Айси, это тривиальные вещи — стандартные методики, и вы знаете, в каких условиях я работал. Чтоб завершить то, что я сделал, — было чётко подчёркнуто первое лицо единственного числа, — менее чем за три месяца, потребовалось немало усилий. Наверное, я просто спешил с записями в журнале. Я разберусь с недостающими деталями, когда вернусь в среду. Они появятся у вас в офисе первым делом в пятницу утром.

Это было то, что Кантор хотел услышать. Письмо Крауссу было отправлено на неделе.

Большую часть марта единственное облачко на чистом горизонте Кантора не увеличивалось и не темнело. Но, как и погода на Эвересте, небо научной сферы может измениться с поразительной скоростью, в нашем случае, из-за одного телефонного звонка.

— Айси, я бы не волновался, — довольно невинно начал Краусс, — то есть, пока что, — добавил он после паузы, настолько короткой, что только ухо слушателя, приученного к самым тонким нюансам речи Краусса, могло услышать его и понять вложенный в него смысл. Кантор едва ответил: — О чём Вы, Курт? — он знал о чём пойдёт речь. — Мой постдок, Охаси, знаете, тот, который у меня работает над вашим экспериментом? Он опытный энзимолог. В его способностях просто нет сомнений. И это уже его вторая попытка. Он все ещё не может заметить повышения уровня аргинина в конце. И если никакого увеличения содержания этой аминокислоты не произойдёт, то что тогда будет с вашим.

Кантор прервал его на полуслове: — Я прекрасно знаю, что это значит. Что это будет значить. Курт, я сам повторю эксперимент со Стаффордом. Тогда я приглашу Вашего Охаси прийти в мою лабораторию и сделать его вместе с нами.

— Я знал, Вы скажете