множество пейзажей, грубых абстракций и китчевых сюжетов, которыми всегда наполнены подобные экспозиции. Именно тогда Сол указал на большое масло, висевшее на дереве. — Посмотри на её сиськи. Хотел бы с ней поиграть? — спросил он с непристойной ухмылкой на лице. На картине была изображена обнажённая женщина с виолончелью, зажатой между бёдрами и со смычком, поднятым в правой руке, как будто она собиралась начать играть. Картина этого вечера была гораздо более тонкой и изысканной: блондинка Пола Карри с полузакрытыми глазами и мечтательным выражением лица обнимает полированную виолончель, уткнувшись головой в гриф инструмента.

— Айси! — Резкий окрик Минскоффа вернул его к реальности. — Мы играем квартет, а не трио. Сначала!

Сразу как прозвучала последняя нота, прежде чем Минскофф опустил смычок, Кантор вскочил:

— Народ, можете отложить свои инструменты и убрать с дороги пюпитры. Я вернусь через несколько минут. Сегодня вечером у нас небольшой праздник.

Кантор закрыл за собой кухонную дверь. Все было разложено заранее: икра в стеклянной чаше, готовая к укладке в серебряный сосуд до краёв заполненный колотым льдом; тонко нарезанный черный хлеб, тщательно разложенный и плотно накрытый полиэтиленом; копчёная форель; и хрустальный графин, наполненный темно-красным вином. Осталось только взбить яичный белок. Кантор собирался положить его в основу суфле, которое он приготовил днём ранее, когда дверь позади него открылась.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила Пола Карри, — и что Вы там готовите?

— Я только доделываю десерт. Это сюрприз. Почему бы Вам не взять икру и форель? — Он кивнул головой. — Я просто поставлю это в духовку. Я вернусь через минуту.

Вернувшись в гостиную, Кантор зажёг свечи, приглушил свет, немного чопорно выпрямился и объявил: — На этой неделе мы завершили очень важный эксперимент. Это праздник: икра, копчёная форель и, — он взглянул на свои золотые часы Patek Philippe, — десерт-сюрприз ровно через двадцать девять минут.

— Расскажите нам об эксперименте, — попросила Пола.

— Прежде чем ты это сделаешь, — перебил Минскофф, — где водка? Кто-нибудь слышал об икре без водки?

— Ты и сейчас. У меня её нет в этом доме. — Кантор повернулся к Поле Карри. — Надеюсь, Вы не против. Я редко развлекаю себя подобным. Я мог бы выпить просто немного белого вина, но это, — он поднёс графин к одной из свечей, чтобы показать чистый красный цвет, — особенная бутылка — Шато Марго 1961 года. И если нашему адвокату понадобится оправдание для красного вина, десерт скоро предоставит его.

— Покатит, — Минскофф выглядел удовлетворённым, насыпав на тарелку щедрую порцию блестящего черного жемчуга, — но где же яичный белок, лук, лимон?

— Сол, это не какой-то каспийский отброс, поедаемый в штетеле[9] твоих предков, это белуга. Я не собираюсь заставлять вас заглушать её вкус яйцами или луком. Лимон ещё куда не шло, если ты настаиваешь. — Пола Карри намазывала хлеб икрой.

— Почему бы вам двоим не бросить эту колбасу из оленины и не насладиться белугой?

— Браво! — воскликнул Дрейпер и поднял стакан.

Шоколадное суфле произвело настоящий переворот. Даже Минскофф похвалил его: — Айси, maestoso! — Он поднял свой стакан. — Если ваш лабораторный эксперимент оказался хотя бы вполовину таким успешным, вы станете знаменитым. — Он причмокнул губами и посмотрел на собравшихся. — Пора. Пола, могу я Вас подвезти? — Нет, спасибо, — ответила она, — я доберусь сама. Я останусь ненадолго и помогу Айси прибраться. Его нельзя оставлять делать это в одиночку — не после такого проявления виртуозности». Когда входная дверь закрылась, она продолжила: — Теперь, когда скрипачей больше нет, у нас остался редкий дуэт: виолончель и альт. На чём вам сыграть?

Этот комментарий застал Кантора врасплох. Он остановился, пытаясь прочитать ее лицо. Выражение её глаз, удовлетворение собственным остроумием, скрытое их блеском, могло означать почти что угодно. Он решил перестраховаться:

— Ну, есть дуэт Бетховена ми-бемоль мажор, а ещё Хиндемит…

— Неважно, — прервала она и взяла его за руку, — пойдёмте на кухню и приберёмся. У Вас есть фартук?

Вместе им потребовалось всего несколько минут, чтобы загрузить посудомоечную машину. Кантор как раз сушил последний бокал, который вымыл вручную, когда гостья снова застала его врасплох.

— Вы мне нравитесь, Айси. Вы выдающийся повар; ценитель антиквариата, полагаю, Вы и хороший клеточный биолог. Может перейдём на "ты"?

— Конечно, давай. Со всей скромностью, в числе первых», — ответил он с притворным самодовольством.

— Сносный альтист…

— Я знал, что есть одно "но".

— Нет, никаких "но". Ты бы не попал в секцию альтов филармонии, но мне нравится, как ты играешь. Ты не топаешь постоянно ногой, тебе явно нравится музыка; твоё лицо показывает это. И, если только ты не жульничал насчёт отсутствия предварительной практики, ты неплохо справился с Боккерини. Настоящий человек эпохи Возрождения. Думаю, я назову тебя Леонардо, а не "Айси" — так гораздо теплее. Скажи мне прежде, чем я уйду, Леонардо, чем ты ещё занимаешься?

Уже насторожившись, Кантор подготовил ответ.

— Пола, я знаю тебя всего несколько часов, но я готов поспорить, что, если бы ты действительно хотела это знать, ты бы узнала сама. Верно?

— Ты прав. Кстати, сколько тебе лет, Леонардо?

— Это связано с предыдущим вопросом?

— Может быть, — признала она, — так сколько?

— Почти шестьдесят.

— Действительно? Я бы предположила, что тебе было около пятидесяти. Кажется, ты в довольно хорошей форме. Ты занимаешься спортом? Пробежки?

— Пробежки? — Кантор постарался вложить в это слово столько презрения, сколько могли выдержать восемь букв.

— Пола, — он сделал вид, что нахмурился, — когда мне хочется потренироваться, я быстро ложусь, пока это чувство не пройдёт.

Пола посмотрела на него с сомнением. — Это слишком умно. Ты это только что придумал? Признайся, Леонардо.

— Я просто вспомнил. — Он сделал паузу на мгновение, а затем продолжил с улыбкой на лице: — Но я это не придумал. Насколько я помню, первым, кто сказал это, был бывший президент Чикагского университета.

— По крайней мере, ты честен, если не оригинален.

— Конечно, я честен, — ответил он, — разве ты не знала, что все учёные честны. Некоторые даже честны и оригинальны. Как этот Леонардо.

— Поскольку у меня нет материала для сравнения, я сменю тему.

Когда ты уезжаешь из Чикаго назад в университет?

— Обычно в воскресенье вечером или, может быть, в понедельник утром. На этот раз в лаборатории не так много работы, — сказал он с удовлетворённым вздохом.

— В таком случае приходи ко мне в воскресенье. Я продемонстрирую свою многогранность. Обед или ужин?

— Давай приготовим обед, — ответил он после паузы.

— Хм, — пробормотала она, не поднимая глаз, пока писала свой адрес на листке бумаги.

Прошло две недели без снегопада. Было ещё холодно, но, по словам Селестины, старый снег был слишком твёрдым для