неизвестная ему женщина. Тренькает телефон, офицерша просит заявителя подождать. Он отворачивается и отступает на два шага, пока она отвечает на звонок. Тыльной стороной ладони он украдкой вытирает нос, из которого капает горе.

Сотрудник судебной полиции возвращается и приглашает Флорана следовать за ним.

— Их обнаружили на урдельской смотровой площадке. Один из них сейчас в больнице.

* * *

Ждать приходится довольно долго — в участок приезжают директриса интерната и Жан-Люк, Флорану снова задают те же вопросы и проводят финальную проверку, после чего наконец отпускают. Взяв свою куртку, Флоран, будто выпотрошенный, застывает на крыльце. Отсюда открывается вид на улицу, тянущуюся параллельно реке, название которой ему неведомо. Вдоль дороги стоят голые тополя, несколько складов и заурядных жилых домов.

Он собирается отправиться из пункта А, где его больше не задерживают, в пункт Б, где полицейские оставили его машину вчера вечером, после чего усадили в патрульный автомобиль и привезли в этот участок так быстро, что он даже не запомнил, каким маршрутом они ехали.

Бригадир, вернувший ему ключи, документы и разряженный сотовый телефон, пристально наблюдает за тем, как Флоран подписывает последний бланк, и сообщает:

Ваша машина на прежнем месте.

Флоран не уточняет, что это за место, и молча выходит.

Надев наушники, он будто окунается в холодный сироп, тот струится по коже, в желудке и сердце пустота после долгих часов, проведенных словно в небытии. Здесь Флорана больше ничто не держит, и он, ежась от холода в своей куртке, устремляется к светло-зеленому пешеходному мосту, лежащему примерно в сотне метров справа. Он оставляет девушку, которой больше нечего ему сказать, недоумевающих полицейских, человека, оплакивающего собаку, двух разлученных друзей. Он отправляется в путь налегке, одинокий и безразличный ко всему.

Их нашли. Они больше не бродят по улице, не мокнут под дождем. В отделение привезли только измученного тревогой Жан-Люка. Окутанный белизной вновь обретенного пуховика, он сразу стал похож на пришельца из другого мира, очутившегося на расстоянии миллионов световых лет от родного дома. Во всем облике Жан-Люка чувствовалось измождение, однако жест, которым он схватил пуховик, был таким стремительным, что Флоран вмиг ощутил, как галоп распространяется от протянутой руки Жан-Люка по полиэфирным волокнам и пробегает по его собственному телу.

— Жан-Клод посмотрел на тюленя, и я хотел сказать тебе спасибо.

Перестук копыт затихает, вместе с ним затихает и сарказм. Ждать укола уже недолго.

24

Иоланда сидит на пассажирском сиденье белого «ситроена», припаркованного перед почтовым отделением, и размышляет, созерцая воды Соммы. Сейчас у нее будет десять минут уединения и тишины, пока взвинченная Катрин убежит получать заказное письмо.

— Слишком много дел сегодня, мама, ты ведь понимаешь.

Еще эти результаты анализов, которые никак не придут, усиливают ее раздражительность. Иоланда знает, она понимает. Расположившись в машине, она позволяет прожорливому оцепенению проглотить себя. Катрин скрывается по ту сторону маленького кирпичного параллелепипеда с такими успокаивающими желтыми указателями.

Она правильно сделала, что надела брюки и теплую кофту. А вот дочь одета не по погоде: Иоланда видела, как порыв ветра поднял полы флисовой толстовки ее Катрин, ее большой Катрин, деловитой и вечно куда-то спешащей, ее Катрин с внешностью угловатого подростка, ее Катрин, первые седые волоски в шевелюре которой не смягчают резкого характера, ее Катрин, которая непременно простудится, если и впредь будет так одеваться. «Странное везение — видеть, как твои дети стареют, — отмечает Иоланда. — Много усилий для этого потребовалось».

Разбухшая от двухдневных дождей река бурлит под пешеходным мостом, вокруг причалов плещется молочно-зеленая вода.

Моя малышка будто вода, она будто живая вода.

Иоланда размышляет, созерцая воды Соммы, и думает о Ги Беаре.

Она бежит, как ручей, вдоль которого мчатся дети.

Этот сухой тембр, эту безупречную артикуляцию она помнит с невероятной ясностью. Четкое и точное воспоминание. Одна из песен, которые дремлют в душе и которые можно оживить только шепотом.

Бегите, бегите…

Голос повышается, голос предостерегает.

…быстро, если сможете.

* * *

У входа на пешеходный мост горизонт расширяется. Флоран пытается стереть из памяти слова жандарма: «Вы свободны. У нас ничего нет против вас. От себя лично рекомендую вам как следует обдумать случившееся».

Обдумать случившееся, да-да. После тебя, после вас. Эта история окончена. Он даже не знает, где находился урдельская смотровая площадка.

— Они провели ночь на улице. Директриса интерната приехала сюда с одним ил… ну, из тех двух постояльцев. Сейчас мы в последний раз допросим вас в их присутствии, чтобы расставить все точки над «и».

Дама, которая привезла Жан-Люка, — та самая, что вчера кричала на Флорана в букмекерской конторе, — выпалила чуть ли не с порога, вцепившись пальцами в лямку огромной сумки:

— Это он настоял на том, чтобы приехать и вернуть вам куртку. Отговорить его я не смогла.

Ну надо же! Интересно, что еще вертелось на языке у этой стервы, раз она так на него таращилась?

Флоран ускоряет шаг.

— Уж не знаю, что именно вы с ними делали, но в одном можете быть уверены: вы оказали им медвежью услугу.

Он оказал им медвежью услугу.

В небе галдит чайка, и он слышит ее, несмотря на музыку в наушниках. Она парит над ним, покачивая белым животом и неприветливым клювом.

Он даже не знает, где находится урдельская смотровая площадка. Это далеко отсюда?

Он что, правда им навредил?

Чайка парит над водой, ветер проносит ее над мостом. В несколько презрительных взмахов крыльями она пролетает над почтой, между флагами на крыше центра технического контроля, а затем по спирали поднимается над круговым перекрестком перед «Интермарше», где восседает тюлень, уставший указывать ластом в направлении залива.

Флоран замирает. Он оказал им медвежью услугу? Нет, все, эта история окончена.

Иоланда размышляет, созерцая мост через Сомму. Внезапно она узнает того неподвижного блондина в слишком крикливой куртке. Я теперь в форме. Спросите меня как. «Пожалуйста, приручи меня», — умоляет забытый лис.

Она видит, как длинные тонкие пальцы вытирают щеки. Костяшки покраснели от холода. Он снова отправляется в путь.

Он подходит к своей машине, и тишина смыкается над ним, когда он хлопает дверцей.

Если это правда, если все, что нам рассказывают, правда, я волнуюсь за них. Я волнуюсь за тебя.

Он знает, что там раскинулись соленые луга, бушуют приливы, подстерегают большие опасности.

Бегите, бегите

быстро, если сможете.

Никогда, никогда

вы ее не поймаете.

Большие опасности. Например, желание посмотреть на залив.

Благодарности

Спасибо