в пестроте этой блестящей шкуры. Он представляет себе ее холодную, песчаную мягкость под своей ладонью. Ему хотелось бы гладить ее и чувствовать, как огромное коническое тело скользит под пальцами, точно те пузатые мыльницы на школьных умывальниках, которые бесконечно вращались вокруг своей оси. Он всегда мыл руки тщательно, никуда не торопясь, кому-то приходилось закатывать его рукава. Кому? Он уже не помнит. Но мелкую пену и сильный запах чистоты, перебивающий вонь из мокрых туалетных кабинок, не забыл.

По мышцам тюленя пробегает дрожь.

— Тебе холодно? Хочешь, укрою одеялом?

Она ошеломлена этим мягким голосом. Кончики усов чуть подергиваются, устремляясь в сторону человека. Она тут же укоряет себя за беспечность и отодвигается.

Но человек уже осмелел, он ставит руку на локоть, протягивает эту сверкающую штуковину, которая еще недавно укутывала его и теперь колышется, будто водоросли, громко шелестя на ветру.

— Я взял его в одном домике. Мы с Жан-Люком там остановились ненадолго.

О нет, только не это! Нельзя, чтобы он придвинулся еще ближе!

Он, кажется, почувствовал ее беспокойство и не настаивает. Снова ложится на гальку, поправляя спасательное одеяло и подпирая щеку рукой.

— Оно стоит в районе семисот девяноста девяти евро, но я отдам его тебе, если хочешь. Жан-Люк пошел звонить в интернат.

Его глаза не отрываются от нее.

Она плохо разбирается в них. От сородичей она знает, что они не хищники, но держаться от них все равно надо подальше. Назойливые и неуклюжие, они беспокоят молодняк и пугают матерей.

Она кажется ему огромной. Ей достаточно перевернуться на бок, чтобы похоронить его под своим жиром, и тогда он задохнется от нежности, прижавшись к этому равнодушному животу. Он гадает, сколько детенышей уже сосали ее, ведь он знает, что самки тюленей тоже кормят своих малышей грудным молоком.

Он теряется в черных колодцах ее глаз, которые отвернулись от него лишь на несколько секунд, пока она отгоняла чайку. Когда она мотает головой и фыркает, он зачарованно смотрит на отверстие в ее голове, над глазом. Под V-образными ноздрями по обеим сторонам морды располагается сеть крошечных дырочек, отчего она напоминает душевую лейку, и из этой лейки выходят длинные-предлинные усы. Они трепещут, будто крылья бабочки.

Ему на ум приходит кошка, маленькая кошачья голова с подвижными усами и пульсирующими ноздрями, водруженная на гигантское тело, кошка, которой не свойственны жестокость и хитрость. Он доверяет ей, пленяется ее мощью и красотой, снова тянет к ней руку. На ладони горстка чипсов.

— Попробуй, они вкусные. Они хрустящие.

Что это? Чего он от нее хочет? Она так устала. Она мечтает отдохнуть в одиночестве, но вынуждена терпеть присутствие этого двуногого. Закрыв глаза, в отдалении она слышит голоса своих сородичей.

Ночь выдалась плохая, а последние четверть часа и вовсе творилось что-то несусветное, она заслужила право поспать, прежде чем присоединиться к своим. Погода налаживается, и ветер, похоже, унес прочь угрозу, которую она ощущала вчера. Предвесеннее солнце согревает затекшую спину. Шум волн убаюкивает и усыпляет. Сейчас бы поймать краба, а лучше двух. То, что лежит на протянутой ладони человека, пахнет солью… Она почти поддается искушению… Она урезонивает себя, щурится, нужно быть осторожной, быть настороже, веки смыкаются…

22

— Фу-у, как противно, мадам, мадам, посмотрите на Дамьена.

— Дамьен Гардело, это отвратительно! Так нельзя, сейчас же положи на место. Фу!

— Но, мадам, я ничего не делал!

Людские крики пробуждают ее ото сна. Она чувствует волнение молодняка, слышит пронзительный детский визг и недовольные низкие голоса взрослых.

— Никаких «но, мадам», сам перемажешься и всех нас запачкаешь! Прекрати!

— Ты видел, ты видел? Чайка клюет буй!

— Месье Фремо, а Флер и Зоэ уже дошли до…

— Напоминаю, линию желтых буйков мы не пересекаем. Вернитесь сейчас же! Зоэ, я с тобой разговариваю!

Что они делают так близко? Срочно нужно уплыть отсюда.

— Зоэ, не дерзи, пожалуйста! Мы потом обсудим этот случай с твоей классной руководительницей и узнаем, что она думает о…

Чтобы вернуться в воду, она начинает ползти назад, но почти сразу останавливается и с удивленным кряхтением опрокидывается на бок. Что-то сковало оба задних ласта и не дает пятиться. Руль сломан, уплыть невозможно, и каждая отчаянная попытка высвободить ласты приводит к тому, что они еще больше запутываются в сетях, жестоко рассекающих шкуру.

Не в силах превозмочь изнуряющую боль, она упирается головой в камни, закрывает глаза, вытягивает усы вдоль щек и зажимает ноздри как можно плотнее.

— Ребята, мы сейчас пойдем вон туда, в сторону маяка. Берите штативы.

— О-о, месье, они очень тяжелые, боюсь споткнуться и уронить их на камни.

— Помоги своему товарищу, будь добр. Да-да, ты, в синей куртке, я к тебе обращаюсь, сними капюшон и не притворяйся глухим.

Жан-Клод тоже услышал гомон школьников, а главное — увидел, как трясется огромное тело и подворачиваются конечности. Ласты тюленя лежат одна на другой безвольно, будто связанные ноги. На серой шкуре запеклась кровь, при каждом неуклюжем движении сети врезаются в плоть. Жан-Клод дотрагивается до ее спины, она не реагирует.

Он осторожно тянет за зеленые сети, чтобы ослабить их хватку, но они впиваются сильнее прежнего. Охваченная болью, гневом и страхом, она поднимает голову и поворачивается к нему мордой, и тут он видит то, что до этого мгновения скрывали жировые складки: вокруг массивной шеи небрежными витками закручивается какая-то спираль. Она душит ее.

Без всякого дурного умысла море носит по волнам эти истрепанные сетки, тросы и нити, они долго дрейфуют и исполняют свой забавный менуэт, прежде чем в один злосчастный день окутать игривыми косами шеи тюленей, сплестись вокруг их ласт.

Она дергается, стараясь высвободиться, чтобы продолжить путь, она должна бежать от суматохи, от приближающихся людей. Она выгибает спину, пытаясь уползти. До чего же ей не повезло угодить в такую передрягу.

Она падает.

Когда он дотрагивается до нее, она не сопротивляется. Он тянет за веревки. Чем сильнее он тянет, тем крепче их хватка, тем прочнее удавка. Слишком много нитей, слишком много узлов, ему никогда их не распутать.

Он стоит перед ней на коленях, его пальцы так слабы и неловки. Сейчас он напоминает ребенка, который не может развязать ленточки на рождественском подарке. Ячеистые ленточки на большом сером кровоточащем подарке.

Жан-Клод понимает, что беду не предотвратить, и слезы беспомощности застилают его глаза. Я не справлюсь, думает он, как не справляюсь со складыванием футболок, запоминанием дат, чтением адресов… У меня