Настала ночь, и по обе стороны бухты тонкой гирляндой мягко мерцают огни Сен-Валери и Кротуа. Дождя больше нет. Холодный воздух щиплет ноздри, приятно вдыхать смесь запахов всего, что уже растворилось во тьме: свежих луж и овечьего помета, выполосканных водорослей и пробивающейся травы, а еще мокрого песка и прелых старых ракушек.

Он показал, куда спрятать ключи, и ушел. Ушел так же, как и пришел.

В детстве он читал «Последнего из могикан». Он убирал очки в тайник среди зарослей за деревенской школой, чтобы покататься на невидимом мустанге и с дикими криками пострелять из лука. Этими криками он предотвращал неизбежное поражение. С упорством своих девяти-десяти лет он противостоял надвигающейся катастрофе как мог, но другие ковбои уже тогда редко воспринимали его опасения всерьез.

Жан-Люк еще какое-то время следит за лучом его фонарика, который мечется по темному лугу и периодически останавливается на несколько секунд.

Однажды он не смог найти очки, и его сильно побили. Но такова цена, которую приходится платить, если носишь в себе память о том, что не должно исчезнуть.

Что же можно изучать здесь, на тропе заранее проигранной войны? Поучительную лужу, таинственный куст или полную открытий песчаную норку? Сделать еще несколько наблюдений, занести их в блокнот с потрепанными страницами, чтобы хоть как-то противостоять великому забвению и бескрайнему невежеству.

Жан-Люк спускается по лестнице, закрывает дверь и берет свою кружку супа, после чего садится на кровать и кладет себе на колени два серых одеяла.

Стены домика поскрипывают, и все же друзьям ничто не угрожает. Теплый суп отогревает Жан-Люка, и его клонит в сон. С очередным глотком супа он ощущает во рту кусочек соленого помидора и позволяет ему растаять на языке. Жан-Клод храпит под спасательным одеялом. Он похож на луковицу, дрожащую в золотистой кожуре.

Большая луковица и маленький ломтик помидора — вот кто они сейчас такие.

Сомкнув губы, Жан-Люк напевает мелодию, которая свернулась клубком на дне его души еще там, в машине. Он так хотел, чтобы парень послушал эту композицию, насладился первоклассными риффами Жан-Жака Гольдмана, но тот все испортил, переведя разговор на его татуировки и высмеяв их. Жан-Люк отбивает ритм и скандирует: «Хороша, хороша, хороша», качает головой, голос срывается на фальцет, песня поднимается и согревает его. Завтра вторая пятница месяца, день умиротворения. Он подходит к спящему Жан-Клоду и шепчет ему на ухо:

— Ты выиграл в лотерею, Жан-Клод. Ты получишь один миллиард девятьсот девяносто девять евро.

Жан-Клод улыбается сквозь сон и бормочет:

— Девятьсот девяносто девять.

Сила Архимеда довершает остальное. Жан-Люк закутывается в одеяло и тоже засыпает.

Тут-то они и появляются. Их пони, эти великолепные пони. Туманно-серые пони вышли им навстречу, пробираясь по жесткой траве и солоноватой воде. В кармане его куртки лежат крошки чипсов. Он протягивает руку-спичку через изгородь, на рукаве темнеет аккуратная надпись «Адидас». Он разжимает ладонь, позабыв предостережения словоохотливого грибника. Они совсем не страшные. Вытянутая морда приближается. Бездонные глаза выглядывают из-под гривы, розово-черные ноздри трепещут и упираются в ладонь, излучая влажную теплую уверенность.

17

При включенной аварийке на долгое прощание времени нет, и вот она уже уносится прочь по ровной брусчатке пешеходной улицы. Флоран так и не узнал имени пассажирки. Владелец мясного магазинчика с грохотом опускает железные ставни, девушка спешит к своему парню, с неба снова падают крупные капли дождя. Не останавливаясь, она оборачивается, затягивая тесемку капюшона под подбородком, щеки округляются, глаза блестят. Она улыбается ему.

Добежав до конца улицы, она оказывается на маленькой площади. Останавливается рядом с припаркованным автомобилем. Пассажирская дверца открывается. Девушка забирается в салон. Включается поворотник. Машина делает плавный рывок.

Дождь усиливается. Флоран включает зажигание, указатель сообщает, что бак заполнен наполовину, этого более чем достаточно, чтобы доехать до Лувье. Он берет с заднего сиденья пуховик Жан-Люка, достает из правого кармана бумажник. Вынимает из него двадцатки, держит их за сгиб посередине, смотрит на них. Банкноты похожи на застывших бабочек. Ночью все кошки серые.

Он тормозит у ничем не примечательного узкого канала, смотрит на деловитых уток и замечает широко распахнутые глаза существа, бесшумно рассекающего водную гладь. Снова вспоминает о двоих бедолагах, мокнущих под дождем, — линялом псе и драном коте. Выключает зажигание и безучастно наблюдает, как дождь заливает лобовое стекло, окна и кузов, заворачивая машину в холодную простыню. Не нужно закрывать глаза, чтобы почувствовать себя невидимкой, припарковавшись у обветшалого парапета.

На берегу этого тихого канала он возвращается мыслями к двоим друзьям, которые сейчас, должно быть, идут куда-то вместе и понятия не имеют, чем закончится это путешествие. Вода, протекающая по руслу канала, разматывается лакричной лентой до самого залива. Временами сюда заплывают морские обитатели. Например, тюлени. Например, она. Ночью все кошки серые.

* * *

Она скорее бултыхается, чем плавает, в нескольких метрах от Флорана, и дела у нее идут неважно. Вскоре она уже не сможет позволить себе роскошь сновать между пресными и солеными водами. Сразу после шторма в бухте загрохотало что-то не являющееся частью моря, грохот распространился по течению, принес с собой ужас и удушье, именно из-за этого запаниковали рыбы, птицы, другие тюлени, именно этого ей не хотелось бы слышать никогда в жизни.

Молотя ластами по волнам, она ускользала от опасности и вот приплыла сюда, в этот узкий канал, где вода несоленая и царит полный штиль. Она высматривает ровное место, где можно выбраться на берег, замечает пологий выступ, от него разит нутриями, их запах ей противен, но она решает остановиться здесь.

Она вылезает из воды и в изнеможении опускается на каменный парапет, обводит взглядом голые кусты. До мигающих фар, которые человек не потрудился выключить, ей нет никакого дела.

Они находятся в центре сонного городка и таращатся друг на друга.

Флоран в своей маленькой темно-синей машине думает о двух друзьях, мокнущих под ливнем.

Девушка, имени которой он не спросил, заплатила за бензин ровно столько, чтобы плотина внутри него прорвалась, а безмерная усталость затопила гордость. К чему тащиться в Лувье, кто там будет ему рад? Ни позади, ни впереди у него больше ничего нет, его больше никто не ждет, он не нужен никому… На душе и так муторно, еще и мысли о линялом псе и драном коте, которых он бросил на парковке, не дают покоя.

Выходит, это свербящее чувство и есть тревога? Оно похоже на папиросную бумагу, которую разворачивают под дождем. У него достаточно бензина, чтобы