у залива Соммы, куда постояльцев вывозили на пикник. Жан-Клод и Жан-Люк, прищурившись, сидят бок о бок. Море за их спинами, кажется, тоже позирует — застывшие волны чем-то напоминают улыбку.

С безутешным шипением перед дверью останавливается инвалидная коляска. В ней сидит Катрин, которой завтра исполнится семьдесят лет.

— Жан-Клод уже здесь?

— Он скоро вернется, — заверяет Джоанна.

Уже восьмой час, ужин закончился, постояльцы возвращаются в свои комнаты, чтобы выпить чашку травяного чая, умыться и переодеться ко сну.

Скоро девять из одиннадцати лягут спать, но двое пропали, и их отсутствие, будто лопата, вкопает в плоть общих привычек семена оцепенения.

Даже если она ничего не скажет тем, кто обычно молчит, и успокоит тех, кто вечно задает вопросы, Ванесса помрачнеет, Катрин повернет голову к подголовнику коляски и вцепится пальцами в лацкан халата, а Жереми вскоре увязнет в смоле тяжелых сновидений.

Двери грустно смотрят друг на друга.

13

Они покинули берег Соммы и остановились перед полем.

Иногда пейзаж приобретает странные черты, словно превращается в замедленную съемку события, которое никогда не случится наяву.

Как долго они шли? Свет померк.

На противоположной стороне поля темнеет куртина сосен. На краю — несколько пони, окутанных туманной дымкой. Позади виднеется море.

Жан-Клод по-прежнему то и дело останавливается помочиться, и это уже изрядно тяготит. От слишком обильных и слишком частых струй его трясет. Тяжело дыша, он прислоняется к стволу граба на обочине. Из последних сил сосредоточивается на последовательности беспощадно точных движений: крепко зажать язычок молнии большим и указательным пальцами, чуть распрямить спину, чтобы надеть штаны обратно, потянуть молнию вверх, чтобы застегнуть ширинку. Он весь в поту. Капли холодного дождя падают с ветвей и разбиваются о его голову, нос и широкую тыльную сторону ладоней.

Жан-Люк рядом с ним стучит зубами от холода. Ему не хватает пуховой подкладки. Оторвавшись от созерцания пони, он внимательно смотрит на покрытый испариной лоб Жан-Клода. Тревога Жан-Люка вялая, как та клешня ярмарочного автомата, которую мы осторожно подводим к желанной игрушке и которая уже поднимается вместе с нашей добычей, но вдруг ослабляет захват, и игрушка соскальзывает обратно на дно автомата. Клешня тревоги тормошит Жан-Люка, ничего не зацепляет и возвращается пустой, чтобы затаиться в утомительном мигании лампочек до тех пор, пока кто-нибудь не положит монету-другую и попытается понять, чем вызвана эта тревога и чем замутнен этот разум. Что-то происходит, с Жан-Клодом что-то происходит, а Жан-Люк пьян.

Он ковыляет по краю этого поля, которому, кажется, нет конца. Пивная пена стерла следы, дорогу назад не найти. Потребность в уколе длительного действия просачивается под кожу и вызывает дрожь.

Ноги Жан-Клода словно ватные. Спина скользит по стволу граба. Жан-Клод оседает на землю. Его друг изо всех сил старается не допустить беды, повторяет: «Жан-Клод, Жан-Клод, не падай, ты падаешь, не падай», но он так слаб, голубые глаза Жан-Клода закатываются, по подбородку стекает слюна, и Жан-Люк действительно ничем не может помочь другу, ведь его руки и впрямь хилые и тонкие, будто спички.

Он плачет от собственной беспомощности. Рука тянется в карман чужой куртки, которая совершенно не греет, и нашаривает там остатки чипсов. Ему нужно съесть что-то сладкое, ему нужно съесть что-то сладкое, у него диабет, в голове Жан-Люка звучат взволнованные голоса воспитателей, Джослин, скорее принеси варенье, Беатрис совсем нехорошо, сладкого у Жан-Люка при себе нет, он надеется, что и соленое сгодится, но рот Жан-Клода остается закрытым, зубы стиснуты так крепко, что слезы текут сильнее прежнего, а крошки падают на подбородок.

Присев на корточки у подножия дерева, Жан-Люк придерживает склоненную большую голову друга на своем плече и прижимает его к груди.

Обездоленные и обессиленные, они сидят под деревом, а дождь стекает по стволу граба и расплывается по огромному полю. Они сидят, застыв под этим голым деревом, и в целом свете у них нет никого, кроме друг друга. Жан-Клод дышит прерывисто, его веки трепещут, в глазах застыло дикое выражение. Жан-Клод и Жан-Люк валятся наземь. Высоковольтная линия обходит их семимильными шагами и продолжает свой эгоистический маршрут, дождь струится по щекам Жан-Люка и по татуировкам на фалангах его пальцев, разбавляет их синеву, смывая буквы, точно мальков, разбрасываемых течением, они совсем одни, лежат на краю поля, время уже позднее, и они мало-помалу становятся частью ландшафта.

— Куда подевались пони? — Жан-Люк не сошел с ума, он помнит, что там, возле сосен, бродили пони. — Ты видел пони, Жан-Клод? Давай, вставай, пойдем их поищем. Идем, Жан-Клод, ты ведь любишь пони.

Друг не реагирует. Жан-Люк осторожно отползает и как может устраивает Жан-Клода поудобнее у подножия ствола. Затем встает и, едва слышно постанывая, отходит к побитой дождем изгороди, слоняется вдоль нее, десять шагов туда, десять сюда, надо успокоиться, успокойся. Без пуховика Жан-Люку плохо. По лицу текут слезы.

* * *

К ним приближается человек в плаще-дождевике. С его плеча свисает какой-то короб. Размашистым шагом человек пересекает поле, время от времени останавливается, присаживается и что-то разглядывает на земле, отводит в сторону пучок жухлой травы, перебирает корешки, сосредоточенно принюхивается, после чего выпрямляется и продолжает путь. Миновав изгородь, подходит к грабу.

Из-под плотно затянутого капюшона выглядывают близорукие глаза в залитых дождем очках и кончик длинного носа. Склонившись над неподвижным Жан-Клодом, незнакомец обращается к Жан-Люку:

— Что с ним?

— Слишком много сахара. Диабет.

— Ох! С диабетом надо осторожнее! — восклицает человек, вынимая большой носовой платок и протирая очки. Его глаза под седыми бровями прищуриваются. — С диабетом надо осторожнее, — повторяет он сурово. — Вы видели пони? — Он вперяет подслеповатые глаза в лицо Жан-Люка, обводит взглядом поле, всматривается в тени, наползающие на изгородь.

Ночь прячется в кронах деревьев на берегу Соммы, укрывается в клубочках омелы. Силуэты пони растворились в тумане. Человек снова водружает очки на нос.

Он пришел проверить, не появились ли первые сморчки (семейство Morchellaceae, класс пецицемицеты); сезон только начинается, но он знает, что, попытав удачу под сегодняшним дождем, обставит конкурентов, этих безымянных малочисленных грибников, которые, впрочем, представляются ему полчищами.

Он ставит короб, достает видавший виды термос, наливает дымящийся кофе в кружку, протягивает ее Жан-Люку и завинчивает крышку термоса. Опускается на одно колено рядом с Жан-Клодом и говорит, слегка тряся его за плечи:

— Ни к чему вам тут мокнуть.

Он говорит очень громко, старается убавить звук, слышный только ему. Сам он не кричит, нет, а лишь пытается при помощи собственного голоса заглушить шум мира, как нормальные люди пытаются