Нет, места явно недостаточно. Жан-Люк стоит совсем близко, прислонясь к столику, специально поставленному здесь для того, чтобы желающим сделать ксерокопии было куда положить свои вещи. Девушка понимает, что намеками и иносказаниями не обойтись, и ее напудренное личико кривится. Она прикладывает два пальца с перламутровыми ногтями к динамику своей гарнитуры.

— Простите, не могли бы вы немного подвинуться?

Больше она ничего не добавляет. Если продолжить в том же духе, этот непонятливый, чего доброго, расценит ее просьбу как оскорбление, а оскорблять людей не в ее привычках, хотя слово «оскорбление» ей нравится, она часто употребляет его в речи, характеризуя чьи-нибудь поступки. Люди слишком многое себе позволяют. Это выводит ее из равновесия. К счастью, в конце концов он отступает от столика, и она тотчас кладет туда рюкзак.

Она могла бы подождать, подождать и оставить его в покое. Но, конечно, в этой чужой куртке Жан-Люк ни от чего не застрахован, и непременно найдутся те, кто захочет этим воспользоваться. Он проворонил ее появление, и теперь она перекладывает рядом с ним бумаги, которые вытащила из рюкзака. Это настораживает. Он чувствует, что она начала контролировать его действия. Возможно, кто-то дает ей указания через наушники.

Жан-Люк достает из кармана бутылочку рома в блистерной упаковке, отдирает картонную подложку, бросает обертку на кафельный пол, отвинчивает крышечку и подносит горлышко к губам. Жан-Клод в тот же миг подбирает разорванную упаковку, которую его друг и не думает поднимать. Жан-Клод выкидывает ее в мусорное ведро рядом со стойкой администратора, куда люди то и дело подходят на что-нибудь пожаловаться, и направляется к выходу из магазина, разворачивая кроличьи уши. Он надеется, что Жан-Люк последует за ним. Жан-Клоду уже не холодно, наоборот, он вспотел. Ему хочется подышать свежим воздухом и полюбоваться кружением чаек над статуей тюленя, хочется помечтать о поездке к заливу, которую они могли бы совершить вместе с остальными постояльцами интерната. Он оглядывается на друга и гадает, почему тот уронил упаковку на пол и даже не заметил, что намусорил.

Жан-Люк по-прежнему стоит рядом с копировальным аппаратом как столб. Пальцы его правой руки сжимают маленькую бутылку.

— Ты идешь?

У Жан-Клода заканчиваются силы, его голова опустошена, а вот мочевой пузырь, напротив, полон.

Жан-Люк не двигается, его взгляд прикован к девушке, суетящейся у копира.

— …ои… овки… ные…

Жан-Клод замирает, глядя на помпон, который, кажется, сканирует его друга.

— Что-то случилось? — осведомляется помпон.

— Мои татуировки не поносные.

Высказанная вслух обида открыла узкий проток, и в него тонкой струйкой полились невнятные фразы. Детский сад, сопля, спички. Поток змеится и просачивается все глубже в темную даль бессвязности, где все опутано сплошными «не». Слушать. Пить. Не быть. Оставить в покое. Их нет. Мы не. Они не. Не поносные. Не сопля. Кажется, он что-то потерял. Или получил. Выпивка. Плевать.

Струйка приближается к девушке. Лижет ее сапожки. Она снимает наушник.

— Вы ко мне обращаетесь?

— Мои татуировки не поносные.

Девушка возвращает наушник в свое маленькое ушко. Она не поняла ни слова из того, что сказал Жан-Люк, и, предпочтя неловкости враждебность, молча повернулась к нему спиной. Ее ногам тепло в этих замшевых сапожках на овчинной подкладке. Она возобновляет разговор по мобильному, с подчеркнутым безразличием кладя листок на стекло копира.

Она о чем-то рассказывает собеседнику, ее рот недовольно кривится. Затем слушает, понимающе кивает и прыскает от смеха. Говорит: «Ага, все ясно». И действительно, с ней все ясно — она терпеть не может помех. «Все ясно». Ее взгляд скользит в сторону бубнящего бедолаги, одетого в куртку, которая явно не с его плеча. Неожиданно он перестает бубнить. Девушка понижает голос, прикрывая рот рукой. Снова смеется. Прилежно копирует документы один за другим. Телефонный разговор завершается. Она снимает наушники, роняет их в складки шарфа, кокетливо обернутого вокруг шеи, и тщательно разворачивает листок за листком, прижимая каждый ладонью к стеклу, чтобы копия получилась без искажений; она серьезна и сосредоточена, а этот тормознутый действует ей на нервы. Возможно, документы относятся к погашению долга, просрочке платежа или еще чему-то не менее важному; ставки, похоже, высоки, а белые шарики ее наушников болтаются на концах проводков с лилипутской тревогой.

— Я должен получить свой пуховик назад. — Жан-Люк повышает голос и касается плеча девушки.

Та отшатывается от него.

— Вы о чем? — Ее грудь вздымается от удивления. — Какой еще пуховик? — Голос скрипит, разъедаемый ржавчиной сильного отвращения, которое сметает остатки спокойствия. — Я-то тут при чем? Нет, в самом деле! Почему он ко мне привязался? — вопрошает она, вертя головой в поисках поддержки.

Типы вроде него — хладнокровные оскорбители. Набрасываются, когда ты меньше всего ожидаешь, и доводят до истерики на ровном месте, как будто у тебя своих проблем мало, причем не в больной башке, а в реальной жизни. Что за история с пуховиком? С какой стати этот псих к ней пристает? С какой стати он ее лапает?

— Вам лучше успокоиться.

Воздух перед кассами сгущается, считыватели на мгновение умолкают. Жан-Люк отвинчивает крышечку, подносит бутылку к губам. Запрокидывает голову, отхлебывает, опускает голову. Широко раскрытые глаза, не мигая, смотрят на светящиеся неоновые огни супермаркета.

— Ты успокоишься, а иначе… Тебе лучше успокоиться, сопля, а иначе я опять тебя ударю. Стой прямо, сволочь.

Одним глотком он выпивает почти все содержимое бутылки и бросает ее на пол.

Остатки рома выплескиваются на кафель, змейками подползают к испуганным носкам замшевых сапожек. Девушка в ужасе зажимает рот рукой. Растерянность с французским маникюром.

— Вы в своем уме?!

— Месье, вам лучше покинуть помещение, — дрожащим голосом произносит сотрудница магазина, закованная в тесную блузку с логотипом.

— Не трогайте меня, я уже ухожу.

Стой прямо, сопля. Тебе нужно успокоиться.

— У меня забрали пуховик. Все нормально, нормально, я ухожу. Мои руки не спички.

Жан-Клод бежит за ним и причитает:

— Жан-Люк, нам пора домой. Жан-Люк, я устал.

Жан-Люк огрызается:

— Отвали, придурок! Оставь меня в покое! Слышишь! Отстаньте все от меня, я вам не сопля.

Он пробегает через парковку, выскакивает на круговую, визг тормозов, гудки клаксонов, взмахи рук, ругань со всех сторон. Он выбегает на дорогу, ведущую к мосту через канал. В направлении, которое указывает тюлень.

* * *

Жан-Клод присел на бетонный блок на краю парковки, лицом к круговому перекрестку. У него болит мочевой пузырь, его всего трясет. Он проследил взглядом за Жан-Люком и принялся есть кролика.

Шоколадка пустотелая, кролик разваливается; после трех укусов не остается ничего, кроме сладкой лавы, которая окутывает