всякое желание срезать путь. Даже туи стоят настолько плотным строем, что окон домов не разглядеть. Сплошное издевательство, а не улицы.

Чем дальше, тем тягомотнее. Он потратил три евро сорок центов на две порции кофе с молоком и три пятьдесят на сэндвич. Потом это недоразумение в «Интермарше». У него еще есть пятерка и несколько монет. Маловато.

Когда Флоран выезжает из поселка, ветер врывается в машину, проносится насквозь и бросается в атаку на строй тополей, увитых омелой. Магистраль RN39 пересекает департаментскую дорогу в самой высокой точке плато. На краю поля, обнесенного металлическим частоколом, вздымаются и отчаянно щелкают флуоресцентно-желтые заградительные ленты. Остановившись у знака «Стоп», далеко внизу он видит автостраду А16, рассекающую ландшафт бесшумно и мягко, будто скат манта. Магистраль вьется между затопленными сельхозугодьями, оставляет позади глухие стены складских комплексов и мокрые шахматные доски парковок, устремляется к побережью, не обращая внимания на дорожные тарифы (три евро сорок на четырнадцатом выезде, двенадцать на девятнадцатом) и колебания цен на бензин.

Солнечные лучи пронзают облака и под углом падают на развязку Леше. Возможность срезать путь, которая сэкономила бы ему двадцать миль, вспыхивает и тотчас заслоняется тенью облака, а затем главная дорога расчищается, он поворачивает налево, в сторону от автострады. Он знает, что чуть ниже она мощным взмахом плавника обогнет факелы нефтеперерабатывающего завода и их коралловое зарево.

Придется петлять по узким дорогам, проезжать через деревушки и ускользать от контроля. Ехать прямо нельзя, ехать прямо нельзя ни в коем случае, если у тебя нет денег.

Он опускает стекло чуть ниже, холодный воздух явно идет ему на пользу.

Солнце скрылось за бескрайней серой грядой облаков, нависающих над окрестными лугами. У обочины дрожат яблоньки. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит: снаружи до того влажно, что краски поздней зимы сползают длинными бордовыми полосами по древесной коре и ложатся размытыми пятнами сепии на еще голые перелески.

Какое-то время он едет за дребезжащим трактором, мерное вращение оранжевого маячка убаюкивает его. Сумеречный час, когда пастух не может отличить собаку от волка. Он не сделал ничего плохого. В глазах рябит, несмотря на свежий воздух.

В перерывах между атаками ветра напитанные дождем луга и склоны переводят дыхание и готовятся отражать новое нападение. Ветер возвращается и бесцеремонно треплет уцелевшие за зиму клочки травы и заросли оцепеневшей ежевики. Он напорист, ему хочется кусаться, измученная природа съеживается, когда он вгрызается в ее лохматую шерсть. В конце концов он остановится, в конце концов он уйдет. Голова кружится. У него не было никакого дурного умысла, он не сделал ничего плохого, он даже вел себя с ними вполне приветливо. Ветер стихает.

Трактор поворачивает направо. В ивовых кустах, раскиданных вдоль тропы, идет сокодвижение, анисово-золотые искорки мерцают, точно полузакрытые глаза фермерской собаки, забытой на улице в непогоду, точно осколки сновидения.

Черт, чуть не раздавил какое-то животное! Он едва успевает вильнуть вправо и объехать комок рыжевато-коричневой шерсти, напоминающий кровавую запятую. Воображение рисует ему картину того, как это существо, выписав зигзаг, скатывается в канаву. Неужто он и впрямь наехал на мокрую кошку или драную лису, которая, возможно, теперь ползет по асфальту, истекая кровью?..

Дорога была мокрой, но Флоран ехал медленно, и его одолевала дремота, вот он и не заметил зверя на пути. Сейчас сон будто рукой сняло, Флорана бьет дрожь. Проехав несколько сотен метров, он встает у обочины на въезде в очередной поселок. Рядом — бетонная автобусная остановка, пестрящая обрывками плакатов с последних выборов в законодательные органы, результаты которых, впрочем, не слишком влияют на рост покупательной способности и снижение инфляции. Краснозеленый щит под незажженным уличным фонарем приглашает посетить супермаркет в нескольких километрах отсюда — мол, цены там просто загляденье. Флоран выключает зажигание. На счетчик он даже не посмотрел. Сунув руку в карман пуховика, ищет там свой сотовый, но нашаривает бумажник Жан-Люка. Пальцы судорожно сжимаются. Флоран выплевывает ругательство и левой ладонью хлопает по рулю. Ох уж эти приятели-недоумки!.. Флоран с прерывистым вздохом откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. Он думал спасти их от дождя. Никакого дурного умысла у него не было и в помине.

Он стучит зубами, хотя на нем пуховик. Тот окутал его теплом, которое вдруг сделалось невыносимым. Чужая одежда пропитывает его чужим запахом, это отвратительно, он снимает пуховик и бросает его на пассажирское сиденье, где тот сворачивается полым коконом. Флоран в ярости крутит одну оконную ручку, затем другую. Окна закрываются. Он смотрит на экран мобильного, проверяет, сколько сейчас времени. Нужно успокоиться. Нужно вздремнуть.

12

Человек на плакате одет в куртку с бахромой. Ветер развевает его длинные волосы, прядь которых наполовину закрывает глаз с блеклой коричневой радужкой. Скулу очерчивает суровая тень. Медведь на полке не замечает его — он повернулся к человеку спиной и устраивает свой объемистый зад на доске. Ни шерстинки не колышется на лоснящейся шкуре. Медведь намерен хорошенько поспать.

На столе несколько фломастеров без колпачков. Бокс-сет компакт-дисков Жан-Жака Гольдмана распахнут. В шкафу такой бардак, что взгляду Джоанны совершенно не за что уцепиться. Впрочем, что именно она ищет? Признаки беспорядка? В них как раз недостатка нет, но в интернате всем очевидно, что последние две-три недели состояние Жан-Люка ухудшается. Прием в медико-психологическом центре назначен на завтра. Джоанна вздыхает, выходя из комнаты. На двери, выкрашенной в оттенок голубой лагуны, висит ламинированная фотография. Лицо на снимке хмурое и неулыбчивое.

На двери напротив блестящими чернилами выведено имя Жан-Клода. Его жизнерадостный портрет на снимке любезно приглашает посетителя переступить порог тщательно убранной комнаты. Понимая, что никто не ответит, Джоанна почему-то стучится и только после этого отпирает дверь своим пропуском. Едва слышный щелчок усиливает ее тревогу. Она и так знает, что ничего не найдет. Джоанна обводит взглядом коллекцию игрушечных спортивных автомобилей и висящий над кроватью шарф футбольного клуба «Абвиль», не осмеливается нарушить почти идеальную симметрию рекламных буклетов, сложенных ровной стопкой на прикроватной тумбочке. Выгодные предложения, копии чеков и заранее разрезанные почтово-рекламные марки не сообщают ей ничего нового.

Джоанна уведомила о произошедшем службу юридической опеки. Всего год, как Жан-Люк находится на попечении, а Жан-Клод — под наблюдением. Коллегам пришлось постараться, чтобы уговорить их переехать в интернат.

Бумаги она заполнила. Какие еще меры принять, чтобы убедить других и себя, что она не напортачила и никоим образом не нарушила должностные обязанности? Взор Джоанны приковывается к фотографии, сделанной