затушить пожар, устроенный дураками. Дураками, которые понятия не имеют о сказочной грибной эпопее, не умеют восхищаться хрупким кружевом береговой линии. Слепые горлопаны. Важно везде, в любых обстоятельствах прикладывать усилия к тому, чтобы это заразное пожароопасное невежество не распространялось. Наблюдая, узнавая, отслеживая и фиксируя, он балансирует на грани ужаса и клянется себе, что не погрязнет в невежестве вслед за остальными.

Четким убористым почерком он исписал поля и пустые страницы всех имеющихся у него справочников. Позднее прилежно перенес свои заметки в тетради. Без серьезного подхода в этом деле никуда.

Конечно, характер у него портится, другим трудно найти общий язык с таким неуживчивым человеком. Да и пахнет от него, мягко говоря, не розами. Он разругался с местными природоохранными сообществами, лигами защиты птиц, сохранения водно-болотных угодий, защиты дюн, реинтродукции исчезающих видов — все эти организации представляются ему абсолютно бесполезными.

Ему известны латинские названия всех существ, которые обитают в здешних норах и впадинах, плавают, дрейфуют, пускают корни, отрываются, роятся, размножаются и умирают, сворачиваются калачиком, открываются навстречу ветрам, кочевые, оседлые, вторженцы, симбионты, те, кто вьет гнезда, и те, кто их присваивает, те, кто кормит, и те, кто кормится, чудесные и разъяренные… Он дивится их сообразительности и огорчается их неудачам, жадно следит за регулярностью их возвращения; при этом он может не колеблясь раздавить кого-нибудь из них, когда бродит по отмели, собрать или вырвать с корнем, поймать на крючок или в силки. Может содрать кожуру, почистить и выпотрошить.

Пронзительный свист пуль не его метод. Так он не охотится. Он не уподобляется дуракам.

* * *

Жан-Клод приходит в себя, после того как его потрясли за плечи. Насыщенный запах подлеска и камешков, изъеденных микроскопическими существами, проникает в ноздри и забирается под веки. В памяти всплывает воспоминание о газете, постеленной на дно кухонной раковины, о шелесте песка, смахиваемого с ножки гриба. Туда же, на газету, летят веточки и листья. Изношенное лезвие дедушкиного «Опинеля» скребет бурую кожицу шляпки. Влажная кромка источает аромат сырости и тайны, аромат земли, устланной зелеными звездочками мха.

Вот он, этот запах, прямо перед носом, Жан-Клод чувствует, что у него есть нос, делает вдох, открывает глаза.

— Что и требовалось доказать! — Грибник встает и торжествующе машет сморчком перед лицом Жан-Люка, словно частицей истинного креста. — Действует сильнее любого спиртного. Ха-ха! Этот запах и мертвого разбудит. — Он снова наклоняется к Жан-Клоду, чьи глаза дергаются, и восклицает: — Первый в сезоне! Вы счастливчик. Я знал, что он приведет вас в чувство. — Грибник встряхивает сморчок и жестом опытного шамана убирает его в короб. — Ни к чему вам тут мокнуть, друзья мои. — Вместе с Жан-Люком он помогает Жан-Клоду подняться. — Вы уверены, что пони ушли?

Жан-Люк ни в чем не уверен. Дождь пронизывает сгустившиеся сумерки, а линия электропередачи оставляет после себя лишь бесконечно слабый злобный гул.

— Идемте, — говорит грибник, — вам надо обсохнуть и подкрепиться.

14

Флоран открывает глаза. Обещание выгодных покупок, освещенное уже зажегшимся фонарем, бросает уходящему дню серьезный вызов. На лобовом стекле морось, по спине Флорана, одетого в тонкую рубашку поло, бегут мурашки. Часы на экране мобильного подсказывают, что дремал он всего десять минут. Флоран включает зажигание, врубает радио, динамик дребезжит, Флоран не глядя настраивает приемник на «Скайрок». Пришло время «Планеты рэпа».

В окошко справа кто-то стучится. Флоран поднимает голову. Возле машины стоит девушка в куртке с капюшоном. Флоран выключает радио, наполовину опускает стекло и наклоняется вправо, навстречу круглому улыбающемуся лицу в ореоле синтетического меха.

Она работает в доме престарелых, вон в той стороне. Автобус уже укатил, до следующего добрых двадцать пять минут, и потому, когда он завел мотор, она подумала… Ей нужно в Виллер-ля-Кот, это в той же стороне, что Эрнанжи. Он, случайно, не туда направляется? Ее машина сломалась вчера, такая вот незадача. Да и ветрище этот… В общем, не в ту ли сторону он едет?

В ту.

Он не откажется ее подвезти?

Это его не затруднит?

Дворники вяло ползают по лобовому стеклу.

Ей ужасно не повезло. Опоздала на каких-то две минуты.

Он открывает дверцу.

Большое спасибо. Ямочки на щеках.

Он убирает пуховик на заднее сиденье.

— Вам не холодно?

— Нет.

Поскольку больше он ничего не произносит, она проворно садится в машину и захлопывает дверцу. Снимает капюшон шуршащей куртки (которая ей, кстати, очень к лицу), благодарит и поясняет, что возле мэрии Виллер-ля-Кот ее встретит парень на своей машине. Пассажирка ставит сумку у ног, пристегивается. Коленки у нее пухлые. Флоран выруливает на дорогу, девушка снова благодарит его и добавляет, что сейчас напишет парню, чтобы тот поторопился. Автомобиль огибает забор дома престарелых, проезжает перед главным входом, мимо вывески «Пожалуйста, не забывайте закрывать ворота», машин на парковке мало, грабы вдоль дороги скоро зазеленеют, гортензии кажутся несокрушимыми.

— Я тут кое-кого подменяла. Здешний персонал, знаете, какой-то не особенно отзывчивый. — Она достает из сумки мобильный, кривя лицо в гримасе, адресованной, по-видимому, не особенно отзывчивым коллегам. — Подвезти никого не допросишься, — с легкой улыбкой поясняет она, набирая сообщение. — Пишу, что нашла добрую душу.

Дорога проходит через безлюдную деревушку, тишину нарушает только шипение колес по мокрому асфальту. В некоторых окнах загорается свет. Ветер утих, в воздухе разливается серость.

— Что такое Herbalife? — любопытствует она, убирая телефон.

Он понятия не имеет — это машина приятеля его матери.

— А, ясно.

Они обгоняют почти пустой автобус.

— Моя машина давно на ладан дышит, поэтому в такую погоду я на ней не поехала. На выходных мы с другом над ней поколдуем, иначе будет катастрофа. — Она улыбается, поворачиваясь к нему.

Она еще не надоела ему своей болтовней? Как ни странно, нет. Он улыбается в ответ.

— Если хотите, можете снова включить радио.

Он снова включает радио. Не потому, что ему надоела ее болтовня, как ни странно, нет. Просто потому, что она сама предложила.

Женский голос в ускоренном темпе сообщает о некоем исключительном предложении, а затем еще быстрее добавляет юридические оговорки, на которые никто не думает обращать внимания. Звучит джингл, раздается категоричный мужской голос: «I won’t deny it, I’m a straight ridah»[3].

Ветер утих, в воздухе разливается серость, четыре фортепианных аккорда притягивают к мужчине свору молодых мускулистых сучек, которая никому не позволит перебить его в ближайшие четыре минуты тридцать девять секунд. Вступают скрипки, кольцо вокруг 2Рас смыкается. Система готова. Он хорошо знает композицию, это классика, хит тех времен, когда его еще не было