Я валюсь лицом вниз на кровать, чтобы не сжечь весь дом своей улыбкой.

* * *

Когда я спускаюсь, Сенсей уже ждёт меня у подъезда. На плече у него зачем-то сумка. «Маньяки… В лес ходят одни маньяки…» – шелестит в моей голове голос Юли.

– У нас тренировка на свежем воздухе, и ты взял форму с собой? – решаю пошутить вместо приветствия. Судя по растерянному лицу Сенсея, не очень удачно.

– А? Нет, конечно! Там, ну всякое…

«Бензопила и мешки для мусора», – перебивает его Юля в моей голове. Заткнись! Но почему-то всё равно хочется попросить его открыть сумку и показать, что в ней…

Словно прочитав мои мысли, он тянется к замку:

– Пледы, чтобы можно было сесть, термос, бутерброды… Можем по пути что-то взять. Хочешь?

Он так нервничает, что я внезапно задумываюсь: а он вообще ходил раньше на свидания?

Правда, когда Сенсей уверенно ведёт меня по маршруту: автобус – незаметный вход в лес – узкая дорожка, начинаю подозревать, что я далеко не первая, кому он устраивал встречи в лесу. Но я ни за что не решусь спросить: «Ты ходил сюда с девушками?» Кому хочется слышать, что она не единственная?

Всю дорогу мы молчим. Мне было комфортно в этом молчании много лет, но сейчас ужасно хочется, чтобы он говорил. Что-нибудь дурацкое: почему опадают листья, какой процент кислорода поглощают (или выделяют, фиг их знает) деревья, как убегать от медведя…

Сенсей молчит. И вся моя уверенность выходит из меня, как воздух из плохо завязанного шарика. Может, Юля права и надо было выбирать платье? А вдруг он уже пожалел, что позвал меня сюда?

«Ну или обдумывает свой преступный план…» – хохочет внутри меня Юля.

Наконец я не выдерживаю и заговариваю первая:

– Долго ещё идти?

– Нет… Уже почти. Кажется, здесь.

Сенсей протягивает мне руку, помогая перебраться через выпученный сквозь землю огромный корень дерева.

Мы уходим всё глубже в лес – и я не знаю, то ли вцепиться в Сенсея изо всех сил, то ли бежать. Знать бы только куда.

– Вот, пришли. Располагайся.

Я осматриваюсь, приглядывая себе место. Выбор, конечно, огромен – одно бревно со срубленными сучками или второе. Но в целом полянка, на которой мы оказались, выглядит не так уж и плохо. Здесь явно видна рука человека: между брёвнами – самодельный столик из пенька и доски. Чуть подальше – следы от костра.

Сенсей достаёт из сумки мусорный пакет – и я вздрагиваю, когда он, расправляя его, идёт ко мне. Он наклоняется, не дойдя до меня пару шагов, и поднимает с земли пластиковую бутылку. Следом – обёртку от шоколадки и смятую жестяную банку.

– Прости, обычно здесь чисто. Я сейчас. Там в сумке плед – возьми, пожалуйста.

Если бы я была смайликом, мои глаза бы точно превратились в сердечки.

– Ты тут часто бываешь? – спрашиваю, пока накидываю плед на одно из брёвен. Потом достаю из сумки пластиковые тарелки и раскладываю на них бутерброды. Почему я сама не догадалась что-то с собой взять? Кроме колонки и влажных салфеток, в моём рюкзаке ничего полезного нет. Достаю их, ставлю на край стола, а сама сажусь на бревно.

– Игорь любит походы. Поэтому мы часто сюда выбираемся.

– А Игорь – это… – я много раз слышала это имя, но всегда стеснялась спросить, о ком речь.

– Мой отчим.

В общем-то, я так и думала. Удивлялась только, что он не зовёт его «папа» или хотя бы «дядя Игорь».

– А твой папа, он, ну…

Я точно помню, что он был – приводил Сенсея в садик. Улыбчивый, но вечно спешащий. В этом они с Сенсеем похожи.

– С ним всё в порядке, работает на Севере вахтами. Обещал приехать после Нового года, – Сенсей заканчивает с мусором и садится возле меня. – Они с мамой развелись ещё до того, как я в первый класс пошёл. Ты не помнишь?

Мне стыдно, но не помню. Наверно, Сенсей рассказывал. Или нет? Он всегда был скрытный, даже когда мы дружили. А потом – раз – и перестали.

– А Олеся? Она… – пытаюсь высчитать, сколько было Сенсею, когда разошлись его родители.

– Дочка Игоря. Мамы и Игоря.

Я вглядываюсь в его лицо: ему неприятен этот разговор? Наверно, лучше закрыть тему, но я всё-таки задаю последний, как мне кажется, вопрос:

– А почему ты зовёшь его по имени? У вас плохие отношения?

– Обычные. Есть, конечно, в чём не совпадаем. Но у нас и с батей такое. Им просто кажется, что они лучше знают, что мне нужно. А мне кажется, что всё-таки это знаю я, – Сенсей пожимает плечами. – А вообще, главное, что Игорь маму и Олесю до безумия любит. Ну и нас с Матюхой по-своему тоже. На все мои соревнования ходит, когда работа позволяет.

Сенсей передаёт мне бутерброд, затем надкусывает свой. Я, подумав, тоже – оказывается, я ужасно проголодалась. С утра так нервничала, что кусок в горло не лез. Даже мама забеспокоилась, что я заболеваю. Пришлось для вида сделать себе омлет, а потом раскрошить его по тарелке – якобы большую часть съела.

И вот теперь бутерброд от Сенсея кажется мне пищей богов.

– Вкусно, – говорю, пытаясь открыть салфетки, чтобы вытереть руки: помимо сыра и ветчины, в бутербродах был помидор. Сочный и пачкающий всё, до чего долетали его брызги.

Вытираю руки и протягиваю свежую салфетку Сенсею.

– Конечно, это же моё коронное блюдо. Правда, оно же и единственное. Кулинарный талант, не поверишь, достался Матюхе. Он даже торты печёт. Только тссс, – Сенсей улыбается и прикладывает палец к губам, словно нас кто-то может подслушать. – Он меня убьёт, если об этом кто-то ещё узнает.

– Нема как рыба, – делаю вид, что закрываю рот на замок. – Так ты там, оказывается, тортики поедаешь… Я думала, у тебя диета.

По крайней мере, об этом он ныл всю прошлую неделю: его тренер Иваныч устроил ему гонку веса, чтобы удержать в нужной весовой категории.

– Всё под контролем. У меня месяц до соревнований. Успею согнать вес, – и, словно в подтверждение своих слов, вгрызается в очередной бутерброд. Тоже хватаю ещё один – пока есть что хватать.

– Кстати, насчёт соревнований… – рассматриваю бутерброд, словно в нём зашифрована подсказка. – Если хочешь, я могла бы прийти.

Сенсей молчит.

Неловкая пауза затягивается, и её даже не списать на пережёвывания бутерброда – Сенсей крутит его в руках.

– Ладно, поняла. Зря спросила.

Откладываю свой бутерброд в сторону – аппетит куда-то резко пропал. Как и желание сидеть рядом с Сенсеем.