безупречная. Женщина, рядом с которой дети снова вспомнят, что мачеха — это не человек у двери, а грозная фигура из вчерашнего кошмара.

— Нет.

Дорн моргнул.

— Госпожа?

— Найдите мне платье в цветах рода, но не то, в котором я похожа на приговор. Строгое, достойное, но без лишнего блеска.

— Совет ожидает…

— Совет ожидает увидеть плохую мачеху, из-за которой дети несчастны. Не будем помогать им с образом.

Дорн медленно склонил голову.

— Я понял.

Уже у двери он задержался.

— Госпожа.

— Да?

— Сегодня люди говорили.

— О чём?

— О том, что в замке стало шумно.

Элиана устало улыбнулась.

— Это плохо?

— Для некоторых — да.

Дверь закрылась за ним тихо.

Элиана осталась одна, но ненадолго. Через несколько минут пришла Нисса, принесла чистые листы и горячий чай. Следом Марта — отчёт из восточного крыла. Потом Эвен заглянул, чтобы спросить, можно ли оставить в игровой старую царапину на столе, если дети к ней привыкли. Элиана сказала: можно. Потом Грета прислала через мальчика-пажа яблочную булочку, «потому что госпожа тоже, может, ест не только воздух и бумаги».

К вечеру на столе собралось столько маленьких знаков доверия, что Элиане стало страшно.

Доверие слуг было не менее хрупким, чем детское. И если она ошибётся, рухнет не только её образ. Рухнет их робкая готовность снова считать дом домом.

Она долго сидела над письмом Совета, пытаясь разобрать каждую формулировку. Древнее право, временный перевод, условия содержания, раннее пробуждение силы. Слова были холодными, гладкими, опасными. В них не было Риана, который отдаёт сестре тёплые вещи и прячет буквы в карман. Не было Лиры, рисующей дверь со щелью света. Не было Каэля, который отвечает сыну: «Я не отдам вас по своей воле. Никогда».

Именно поэтому Совет мог решить их судьбу так легко. Бумага не слышит детский смех.

В дверь постучали.

Элиана подняла голову, ожидая Ниссу, но вошёл Каэль.

Без плаща, без перчаток, с тем же закрытым лицом. Только выглядел он усталым. Не так, как человек после дороги или боя, а как отец, который весь день смотрел, как его дети делают осторожные шаги к жизни, и не позволял себе радоваться слишком рано.

— Можно? — спросил он.

Элиана почти удивилась самому вопросу.

— Конечно.

Он вошёл и закрыл дверь.

Некоторое время они молчали. Между ними лежал стол с бумагами, списками, детским меню, планом двора и тем самым письмом Совета. Маленький деревянный дракончик по-прежнему сидел у чернильницы. Элиана не убрала его. Не потому, что хотела показать Каэлю, а потому, что устала прятать каждую честную мелочь, будто она преступление.

Каэль взял фигурку и повертел в пальцах.

— Это для них?

— Было. Теперь просто ждёт.

— Чего?

— Когда кто-нибудь сам спросит.

Он поставил дракончика обратно. Осторожно, как ставят не игрушку, а мысль, к которой пока не готовы.

— Лира смеялась во дворе, — сказал он.

— Я слышала.

— Риан пытался сделать вид, что не смеётся.

— Ему пока положено делать вид.

Каэль посмотрел на неё. Взгляд был всё ещё настороженный, но уже не такой ледяной, как в первый день. Это не было доверием. Скорее, временным отсутствием удара.

— Замок сегодня выглядел иначе, — произнёс он.

Элиана не знала, что ответить. Сказать «я рада» было слишком мало. Сказать «это только начало» — слишком самоуверенно.

— Дети должны видеть, что дом не ждёт их отъезда, — сказала она наконец.

— И слуги тоже?

— Особенно слуги. Они первыми передают дому, чего он боится.

Каэль подошёл к окну. За стеклом двор уже опустел, но на снегу остались следы маленьких сапог, полукруг снежной стены и неровная башенка, которую, видимо, Лира всё-таки поставила куда хотела.

— Ты многое успела за день.

— Не я одна.

— Но люди шли к тебе.

Элиана услышала в этом не похвалу. Проверку.

— Потому что вы позволили.

Он обернулся.

— А если я завтра не позволю?

— Тогда они снова замолчат.

— Вот так просто?

— Нет. Не просто. С болью. С разочарованием. С выводом, что в этом доме лучше не надеяться.

Каэль смотрел на неё долго, и на мгновение Элиане показалось, что он действительно услышал. Не согласился, не простил, не поверил полностью, но услышал.

Потом в коридоре за дверью раздались голоса.

Они оба замолчали.

Говорили тихо, но в старом замке шёпот иногда шёл по камню лучше крика. Женский голос — не Дорены, другой, моложе — произнёс:

— Я своими ушами слышала. Госпожа теперь детей к себе тянет. Не просто так же.

Второй голос ответил:

— А зачем?

Первый стал ещё тише, но слова всё равно долетели до кабинета:

— Наследство. Если Совет признает близнецов нестабильными, кто будет управлять их долей? Отец на службе, дети малые, а мачеха рядом. Вот она и старается выглядеть доброй. Чтобы потом всё через них получить.

У Элианы похолодели руки.

Каэль не двигался.

За дверью кто-то поспешно зашуршал юбками, видимо, заметив свет в щели или тень. Голоса стихли, шаги удалились.

Тишина после них стала вязкой.

Элиана медленно поднялась.

— Каэль…

Он повернулся к ней.

И вот теперь в его глазах снова был тот первый холод. Не такой абсолютный, как в день возвращения, но знакомый. Страшный тем, что под ним уже успела появиться трещина — и сейчас она затягивалась на глазах.

— Вы тоже так думаете? — спросила она.

Каэль молчал слишком долго.

Дольше, чем нужно для «нет».

Элиана почувствовала, как весь длинный день — кухня, игровая, смех Лиры, тёмно-синяя ткань Риана, осторожные улыбки слуг — будто отодвинулся куда-то далеко. Остался только этот мужчина напротив и слух, такой удобный, такой логичный для прежней Элианы, что спорить с ним было почти невозможно.

— Я думаю, — сказал Каэль наконец, — что Дорена редко бросает слова на ветер.

— Это её слух?

— Скорее всего.

— И всё равно вы сомневаетесь.

Он не отвёл взгляда.

— Я обязан сомневаться.

Вот оно. Не ненависть. Не обвинение. Обязанность. Каэль Рейвар не позволял себе роскоши верить, потому что однажды вера уже стоила его детям слишком дорого.

Элиана опустила глаза на письмо Совета, лежащее между ними.

— Тогда смотрите дальше, — сказала она тихо. — Только не на слухи. На меня.

— Я и смотрю, Элиана.

Она почти усмехнулась, но улыбка не вышла.

— Тогда смотрите внимательно. Потому что если я действительно хотела бы использовать детей ради наследства, я бы не возвращала им право выбирать. Мне было бы выгоднее, чтобы они по-прежнему боялись всех, кроме меня.

Каэль молчал.

— А я хочу, чтобы они не боялись даже вас.

Эта фраза ударила сильнее, чем она ожидала.

Лицо Каэля стало жёстким.

— Осторожнее.

— Нет, — сказала Элиана. — Сегодня осторожность