Алика — того, кто рубит с плеча и решает вопросы силой и пачкой купюр.

Алик сделал глубокий вдох, чувствуя, как на него давит вес их взглядов, вес этого кабинета, вес всей его предыдущей жизни. Он посмотрел на свою руку, лежащую на столе. Большая, с оббитыми костяшками, она казалась ему сейчас чужой — инструментом, которым он больше не знал, как пользоваться.

— Братья, — начал он, и его голос, обычно уверенный и грубый, прозвучал сипло и непривычно тихо. — У меня к вам разговор. Важный.

Гриша насторожился, его бычьи глаза сузились. Серый перестал крутить в руках зажигалку. Семен перестал жевать воображаемую жвачку.

— Мы слушаем, шеф, — проскрипел Гриша. — Кого накрываем?

— Никого, — Алик провел рукой по лицу, словно стирая с него старую маску. — Я... я завязываю.

В кабинете повисла тишина, настолько гробовая, что стало слышно, как этажом ниже кто-то моет машину, и вода с шипением бьет по металлу.

— Завязываешь? — первым опомнился Серый. — С чем? С курением? Так ты и не курил толком.

— Со старыми делами, — четко, глядя им прямо в глаза, сказал Алик. — Со складом. С табаком. С электроникой. Со всей этой... лабудой. Я выхожу из игры.

Трое мужчин переглянулись. Семен неуверенно хмыкнул:

— Шеф, ты это... на недельку? Отдохнуть хочешь? Да без проблем! Мы тут сами разберемся, а ты съезди на Бали, баб там поразвлекай...

— Нет, — перебил его Алик. Его голос набрал силу, в нем зазвенела сталь, но не та, что раньше — не сталь заточки, а сталь решимости. — Не на неделю. Не на месяц. Навсегда. Я завязываю. Точка.

Гриша медленно поднялся с кресла. Его двухметровая тушка заслонила собой половину кабинета.

— Шеф, — его низкий бас дрогнул. — Ты в порядке? Тебя вчера что, по голове там стукнули? Или... — он смерил Алика тяжелым взглядом, — тебя подменили? Надо врача вызвать?

— Врач мне не нужен, — Алик даже усмехнулся. — У меня, можно сказать, прозрение было. Я понял, что вся эта наша жизнь — это песочница. А я там пытался быть королем грязи.

Серый с Семеном переглянулись снова. Фраза «король грязи» явно выходила за рамки их понятийного аппарата.

— Алик, братан, — начал Гриша, подбирая слова с трудом, как будто таскал мешки с цементом. — Мы же все вместе поднимали это дело. С гаража! Помнишь, как мы с тобой первых рэкетиров отжимали? Как ты мне тогда сказал? «Сила и бабло, Гриш, больше нам ничего не надо!» А теперь что? Тебе чего, бабла не хватает? Так мы щас новый пароход с айфонами разгрузим, ты себе остров купишь!

— Не в бабле дело, — Алик покачал головой. — Просто... надоело. Надоело быть павианом на помойке.

В кабинете снова воцарилась тишина. Слово «павиан» повисло в воздухе, как нелепый и опасный зверь.

— Кто это тебе такое сказал? — тихо, но с угрозой спросил Гриша. Его кулаки сжались. — Эта... юристка твоя? Эта, с конями? Она тебе мозги промыла? Так мы щас к ней заедем, «по-хорошему» поговорим...

— Гриша! — голос Алика прорвался как хлыст, заставив всех вздрогнуть. — Тронешь ее — умрешь. Понял? Это не обсуждается. Это мое личное дело.

— Какое нахрен личное дело?! — взорвался наконец Гриша. — Ты наш шеф! Ты наша голова! А теперь ты нам заявляешь, что будешь книжки читать и по конюшням шляться? А мы что? Мы на что жить будем? На пенсию? Или тоже пойдем к Булгакову в подмастерья?

— Дело не закроется, — попытался успокоить их Алик. — Оно ваше. Рулите сами. Деньги делите, как хотите. Я свою долю забирать не буду. Мне хватит.

— Да не в деньгах дело! — вдруг рявкнул Серый, вскакивая. — Ты нам как брат! А ты нас предаешь! Из-за какой-то кисы с папкой!

Алик посмотрел на них — на этих грубых, верных, ограниченных идиотов, которые были его семьей, его армией, его тюрьмой. И впервые он не увидел в них силу. Он увидел якоря, которые тянут его на дно.

— Я не предаю, — сказал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Я просто... вырастаю из этих штанов. Они мне стали малы. И узки. И душат.

Он подошел к Грише, который стоял, тяжело дыша, с покрасневшим лицом.

— Ты мой друг, Гриша. Самый верный. Но мой путь теперь лежит в другую сторону. И я по нему пойду. С тобой или без.

Гриша смотрел на него, и в его глазах плескалась целая буря эмоций — обида, злость, недоумение и какая-то щемящая, почти детская растерянность.

— И что я ей скажу? — хрипло спросил он. — Ребятам? Что наш шеф сошел с ума из-за бабы? Что он теперь будет цветочки нюхать?

— Скажешь, что он нашел дело поинтереснее, — с горькой улыбкой ответил Алик. — Скажешь, что он учится быть человеком. А это, оказывается, самая сложная работа на свете.

Он повернулся и пошел к выходу, оставляя их в полной прострации. Его рука уже лежала на ручке двери, когда раздался голос Гриши:

— А если... если тебе понадобится помощь? Не с книгами... а по-настоящему. Ты позвонишь?

Алик остановился, не оборачиваясь.

— Если понадобится — да. Но вряд ли. В моем новом мире решают вопросы не силой, Гриша. Там, наверное, другими методами.

— Какими? — со смесью надежды и отвращения спросил Гриша.

— Не знаю, — честно признался Алик. — Но я научусь.

И он вышел, хлопнув дверью. Он оставлял позади не просто бизнес. Он оставлял часть себя. Того старого, грубого, простого Алика, который был королем в своем болоте. Ему было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые этот страх был смешан не с яростью, а с чем-то новым — с хрупкой, дрожащей надеждой.

А за дверью три взрослых, видавших виды мужчины, сидели в полной тишине, пытаясь осмыслить, что только что их босс, Альберт «Алик» Крутов, объявил им, что уходит на пенсию... в мир книг, лошадей и романтики. И самое ужасное было то, что он выглядел при этом абсолютно серьезно.

— Ну что, — первым нарушил молчание Серый. — Теперь что, будем «Мастера и Маргариту» аудиокнигой слушать вместо сводок с рынка?

Гриша мрачно посмотрел на него.

— Заткнись. Надо понять, что за дурь в голову шефу стукнула.

Глава 18: Статья 112 (Умышленное причинение вреда здоровью... репутации мафиози)

Идея сходить в кино родилась у Елены. Спустя неделю после капитуляции в кабинете, за тортом «Захер» и разговором о Бунине, который не Бунин, она прислала ему сообщение с убийственной простотой: «В кино сегодня? Идет тот самый французский комедийный альманах, про который все говорят. Без коней, без затоплений, без гражданского кодекса. 20:00, «Каро Фильм» на