Впервые его главной проблемой была не угроза конкурентов или невыплаченный долг, а необходимость к шести утра понедельника научиться правильно орудовать скребницей. И это было страшнее любой разборки. И... интереснее.

Глава 15: Статья 203 (Превышение полномочий... личного обаяния)

Воздух в его же собственном кабинете над «Хромым конем» внезапно стал для Алика чужим и душным. Он привык, что здесь пахнет властью, страхом и деньгами — терпкой, знакомой смесью, которая бодрила, как крепкий кофе. Теперь же он ощущал лишь запах старой пыли на стеллажах с часами, легкий аромат автомобильной химии, поднимающийся с мойки этажом ниже, и… чего-то затхлого. Затхлого и устаревшего, будто он зашел в музей своей же былой жизни.

На стеклянном столе, рядом с пачкой хрустящих евро, лежала потрепанная книга — «Мастер и Маргарита». Корешок был уже измят его неуклюжими пальцами. Он не просто ее читал — он продирался сквозь текст, как танк через заросли, хмурясь над непонятными метафорами и мысленно ругая Булгакова на чем свет стоит. «Кто этот кот? Почему он говорит? При чем тут Понтий Пилат?» — бушевал его внутренний монолог. Но он честно пытался. Потому что она обмолвилась вчера в конюшне, разговаривая с тренером: «Ну, прям как у Булгакова, только вместо кота — этот рыжий бандит Альберта». Алик ухватился за эту фразу как утопающий за соломинку. Общее культурное поле. Мостик.

Он уткнулся в книгу, водил пальцем по строчкам, шепча губами. «В час жаркого весеннего заката...» — бормотал он, чувствуя, как веки предательски слипаются. Внезапно его собственный голос, грубый и не в лад с поэтичностью текста, разбудил его. Он тряхнул головой, словно отгоняя муху, и снова принялся за чтение. В этот момент дверь в кабинет с грохотом распахнулась.

На пороге стояли трое. Его «деловые партнеры», а по совместительству — кореш из 90-х, Вадим, по кличке «Доктор» (потому что в свое время «лечил» проблемы монтировкой), толстый, вспотевший Семен, он же «Сёма-Питон», и вечно нервный, щуплый Лёха — «Бухгалтер». Они ввалились в кабинет без стука, как всегда, распространяя вокруг себя ауру одеколона, дорогого табака и непроветренного прошлого.

— Алик! Братан! — прогремел Доктор, разваливаясь на кожаном диване, который скрипнул под его весом. — Где пропадаешь, а? Мы тут по тебе соскучились! Дело есть, серьезное!

Алик медленно поднял глаза от книги. Его взгляд был мутным, отрешенным. Он еще был там, в Москве 30-х годов, на Патриарших прудах, и эти трое в своих кричащих пиджаках (изумрудный, золотой, ультрамариновый) казались ему пришельцами из какой-то другой, более грубой и глупой реальности.

— Дело, — повторил он безразлично.

— Да, дело! — подхватил Сёма-Питон, тыча пухлым пальцем в стол. — Тот склад с табаком в Люберцах. Хозяева никак не понимают, что аренду пора бы и повысить. Надо съездить, поговорить. По-хорошему. — Он многозначительно хрустнул костяшками пальцев.

— По-хорошему, — снова безжизненно повторил Алик. Его взгляд упал на книгу. «Аннушка уже купила подсолнечное масло...» — пронеслось в голове. Какое масло? Почему это важно?

Лёха-Бухгалтер, щурясь, скользнул взглядом по столу и увидел книгу. Его брови поползли вверх.

— Ты что это, Альберт? Читаешь? — в его голосе прозвучало неподдельное изумление, будто он увидел, как Алик жует стекло.

Доктор и Сёма перевели взгляды на книгу. Наступила секундная пауза, а затем кабинет взорвался хриплым, грубым хохотом.

— Ой, блин, не могу! — давился слезами Доктор. — Алик! Да ты чего? «Мастер и Маргарита»? Ты что, на досуг решил культурно обогатиться? Алик, ты же последний раз книгу в руках держал, когда в школе дневник подделывал!

Сёма-Питон пустил слезу от смеха, тыча пальцем в Алика:

— Смотрите на него! Ты уж тогда Льва Толстого почитай! «Война и мир»! Там про войну, тебе понравится! А то про какую-то Маргариту... Ты ж баб таких по клубам на раз разводишь!

Алик сидел неподвижно. Всего пару недель назад любой такой смешок в его адрес закончился бы как минимум перевернутым столом и парой выбитых зубов. Его ярость была бы мгновенной, ослепляющей и неоспоримой. Но сейчас... Сейчас он чувствовал не ярость. Он чувствовал... усталость. И легкое, брезгливое отвращение. Эти люди, их хохот, их убогие шутки — все это казалось ему таким примитивным, таким безнадежно тупым. Как обезьянки, кривляющиеся в клетке.

— Ты чего примолк, братан? — не унимался Доктор, вытирая слезы. — Альберт, да ты не обижайся! Мы же по-дружески! Просто ты сам посмотри на себя! Раньше — дела, разборки, бабы... А теперь что? Книжки? Кони? Мы слышали, ты там в конюшне подрабатываешь! Штаны свои в навозе мажешь? Да ты с катушек съехал, дружище!

Слово «дружище» прозвучало особенно ядовито.

Алик медленно поднялся из-за стола. Его мощная фигура по-прежнему заполняла собой пространство, но энергия от него исходила уже иная — не взрывная, а тяжелая, давящая. Он посмотрел на каждого из них по очереди. Его взгляд был спокоен и пуст.

— Выдохлись? — тихо спросил он. Его голос был низким, без привычной металлической нотки угрозы.

Хохот стих. Троица замерла, чувствуя, что что-то пошло не так. Ожидаемой вспышки гнева не последовало. Последовало нечто более странное и пугающее.

— Я серьезно, Алик, — попытался вернуть все в привычное русло Сёма. — Какое дело? Едем? Ребят уже гружу в машину, по пути заедем, «по-хорошему» поговорим...

— Не, — коротко сказал Алик.

В кабинете повисло недоуменное молчание.

— Как это «не»? — нахмурился Доктор. — Там же бабло! Большое бабло!

— У меня другие планы, — ответил Алик и потянулся за книгой. Он взял ее, аккуратно положил закладку на страницу и закрыл.

— Какие еще планы? — фыркнул Лёха. — Нового коня купить? Или, может, в оперу собрался?

Алик посмотрел на него. Прямо в глаза. И вдруг на его обычно хмуром и сосредоточенном лице появилось что-то совершенно новое — легкая, почти незаметная улыбка. Горькая, усталая и до невозможности их добивающая.

— Нет, — сказал он с непередаваемой интонацией. — Сегодня я читаю Булгакова.

Он произнес это так просто и естественно, будто говорил «сегодня я еду стрелять по бандитам». В его голосе не было вызова, не было желания эпатировать. Была лишь констатация факта. Факта, который для его гостей был страшнее любого оскорбления.

Трое застыли с открытыми ртами. Они смотрели на него, на книгу в его руке, на эту непонятную, спокойную улыбку, и в их глазах читалось полнейшее, абсолютное смятение. Их мир, построенный на силе, деньгах и простых понятиях, дал трещину. Их лидер, их эталон «крутости», их Алик — стоял перед ними и говорил, что будет читать книгу. И они