Два дня Алик провел в состоянии кататонического ступора. Он не отвечал на звонки Гриши, не выходил из своей квартиры — роскошных, безвкусных апартаментов с панорамными окнами и золотыми унитазами, которые он теперь ненавидел. Он лежал на огромной кровати и смотрел в потолок, переживая момент своей позорной слабости снова и снова, как заевшую пластинку.

Он — Алик, которого боялись все, от уличных задир до матерых авторитетов, — застыл и позволил женщине, которая ему нравилась, самой отбиваться от какой-то шпаны. Его мужское самолюбие было не просто ранено, оно было растоптано, размазано по асфальту ее сумкой с пряжкой.

Гнев на самого себя был всепоглощающим. Он швырял дорогие вазы в стены, рвал на себе рубашки, но ничто не могло заглушить внутренний вой. Он пытался злиться на нее — за что? За то, что она сильная? За то, что не повела себя как «нормальная» женщина и не забилась в истерике в угол? Это было глупо, и он это понимал.

Книги по психологии, валявшиеся на полу, вызывали у него теперь физическую тошноту. Он пнул одну из них ногой, и она, жалко шлепнувшись, раскрылась на главе «Как справиться с чувством вины». Он фыркнул с презрением. Никакие книжные советы не могли справиться с этим чувством. Оно было огромным, жирным и реальным.

И тогда, сквозь туман ярости и самобичевания, прорвалась простая, примитивная мысль. Не книжная. Его собственная. Если он виноват — он должен извиниться. Не пытаться оправдаться, не дарить подарки, а просто прийти и сказать: «Извини. Я облажался».

Мысль была настолько чужеродной для его вселенной, где все решалось силой или деньгами, что на мгновение его даже осенило. Это был поступок. Честный. Без масок. Без пиджаков-джентльменов и заученных фраз. Просто извинение.

Но просто так прийти с пустыми руками? Нельзя. Это же не «братве», которой можно кинуть пачку денег за сорванную сделку. Нужен был… знак. Белый флаг. Что-то, что показывало бы его капитуляцию и чистоту намерений.

Торт. Сладкое. Женщины любят сладкое. Все книги и все люди в один голос твердили это. И не какой-то там пафосный десерт из ресторана, а что-то простое, классическое. «Захер». Да, он слышал это название. Что-то австрийское, шоколадное.

Он помчался в самый известный кондитерский магазин города и купил самый большой торт «Захер» в витрине. Он был упакован в нарядную коробку с лентой.

Теперь оставалось самое сложное — слова. «Извини» — это было понятно. Но как это обставить? Как показать, что он не просто извиняется за тот конкретный случай, а… кается? Во всем. В своих тупых попытках, в своем бездействии.

И тут его мозг, искавший высокие материи, выудил из глубин памяти обрывок стихотворения. Еще со школы. Пушкин. Что-то очень красивое и печальное про любовь. Он смутно помнил, что там были строчки, идеально подходящие к ситуации: про какое-то безнадежное чувство и желание счастья.

Он сел в машину, поставил торт на пассажирское сидение и стал гуглить на телефоне: «Пушкин стихотворение я вас любил». Он нашел его. «Я вас любил: любовь еще, быть может…». Он прочитал его несколько раз, пытаясь запомнить. Строчки путались, слова казались старомодными и сложными. Но он чувствовал — это то, что нужно. Это произведет впечатление. Покажет его тонкую, ранимую натуру.

Он повторил стихотворение вслух несколько раз, коверкая ударения, и поехал к ее дому.

Стоя у ее двери, он снова почувствовал приступ паники. Рука с тортом дрожала. Он глубоко вздохнул и нажал на кнопку звонка.

Прошла вечность. Наконец дверь открылась. Елена была в домашней одежде — простых спортивных штанах и футболке. Волосы были собраны в небрежный хвост. На лице не было ни косметики, ни привычной насмешливой маски. Она выглядела усталой и… обычной. От этого ему стало еще страшнее.

Увидев его, ее брови лишь чуть приподнялись в немом вопросе.

— Альберт? — произнесла она. — Вы заблудились? Портовый район в другой стороне города.

— Я… к вам, — брякнул он, протягивая вперед коробку с тортом, как щит. — Это… мне. В смысле, вам. В знак… извинения.

Она посмотрела на коробку, потом на его помятое, несчастное лицо.

— Вы извиняетесь за то, что купили самый клишированный торт в мире, или за что-то еще? — поинтересовалась она, не беря коробку.

— За то… на улице. Я… я не помог. Я должен был помочь, а я… — он замолчал, не в силах подобрать слова.

— Застыли как вкопанный и наблюдали за представлением? — помогла она ему. — Да, это было довольно забавно. Если бы не было так грустно.

Она вздохнула и отступила от двери.

— Ладно, заходите. Раз уж дошли до торта «Захер», значит, дело серьезное.

Он зашел в ее квартиру. Она была такой, какой он себе ее и представлял — чистой, минималистской, с книжными полками до потолка, несколькими дорогими, но простыми предметами мебели и полным отсутствием всякого хлама. Пахло кофе и чем-то свежим, как после дождя.

— Ставьте торт на кухню, — сказала она, направляясь к электрическому чайнику. — Будете чай?

— Да… нет… то есть, да, — растерялся Алик, неуклюже размещая коробку на столе.

Он стоял посреди ее кухни, чувствуя себя слоном в посудной лавке, и понимал, что настает его звездный час. Нужно было сказать заученное стихотворение. Сейчас или никогда.

— Елена Сергеевна, — начал он торжественно, выпрямляясь во весь свой рост. — Я хочу не просто извиниться. Я хочу объяснить… свои чувства. Они… они не такие, как все думают. Они… возвышенные.

Она повернулась к нему, скрестив руки на груди, с легким любопытством.

— Возвышенные? Прямо как ваш пиджак?

Он проигнорировал шпильку. Он должен был сделать это красиво. Он закрыл глаза, чтобы лучше вспомнить, и начал декламировать своим низким, хриплым голосом, совершенно не подходящим для поэзии:

— Я вас любил… любовь еще, быть может…

Он запнулся, забыв следующую строчку. В голове была пустота. Паника. Он вспомнил только общий смысл — что-то про «то робостью, то ревностью томим» и что он желает ей быть счастливой с другим.

— Я вас любил… — он снова начал, отчаянно пытаясь скомпоновать обрывки в голове, — а вы… не очень…

Он произнес это с такой трагической пафосностью, с таким надрывом, будто это была кульминация шекспировской трагедии, а не его собственное, скомканное изложение.

Воцарилась тишина. Алик боялся открыть глаза. Он понимал, что сказал полную чушь и все испортил.

И вдруг он услышал звук. Тихий, сдержанный. Он приоткрыл один глаз.

Елена… улыбалась. Не своей язвительной или холодной улыбкой, а самой что ни на есть настоящей, широкой, искренней улыбкой. От нее даже глаза